it's just a lack of air supply that keeps me up at night

— Я вообще не думаю о тебе. Я вообще не думаю о тебе Эти слова эхом отдавались в голове Уилбура, пока его мир рушился. Он всё ещё ощущал фантомную боль в месте, где гильотина отделила его голову от тела. Значит, это всё? Миру ведь точно пришёл конец, да? Он не думает о тебе. Совсем. Эта мыль вернула Уилбура на железнодорожную станцию. Пропахшее вином дыхание спёрло в груди. Открыв глаза, он увидел холодные бетонные стены, тусклое освещение и поразительную бесцветность. Нет, нет. Нет-нет-нет-нет, это всё не по-настоящему. Этого не может быть. Пошатываясь, Уилбур поднялся на ноги, но стены остались недвижимыми. Хотя нет. Они двигались. На самом деле они словно сужались, прижимаясь к Уилбуру, будто он пообещал им раскрыть какой-то секрет. Рано или поздно неумолимая тяжесть этих стен раздавит его под аккомпанемент грохочущих и мелькающих огней. Он всё ещё был жив, не так ли? Если Квакити не думал о нём в свободное время, это не значит, что его не было в живых. Ведь так? Уилбур вспомнил обрывки разговоров: с Томми, с Ранбу — со всеми, кто слушал. Когда он смотрит на меня, я…я чувствую себя живым! Ты видел его лицо? Он выглядел так…я чуть не сказал «сексуально», но… С ним я чувствую себя человеком. С ним я чувствую себя живым. Существовал ли он без Квакити? Я вообще не думаю о тебе. Даже после всего, через что они прошли. Уилбур без упрямства признавал, что слишком сильно зацикливался на прошлом. С людьми, которые тринадцать лет провели в изоляции, где им не оставалось ничего, кроме как думать о своих ошибках, такое случается. Иногда он часами прокручивал в голове воспоминания, бегая по бесконечному кругу из «этому не суждено было случиться… мой первый указ в качестве президента этой великой нации… так давай будем злодеями… я твой слуга… ты мой сын!.. этому не суждено было случиться». Это происходило слишком часто, чтобы проблему можно было игнорировать. Он не мог винить живых в том, что они двинулись дальше, а он не смог. Но ему всё ещё было больно. Даже после Погтопии. Даже после всего, что они пережили вместе… каждое произнесённое шёпотом сквозь пелену дыма и алкоголя слово в тёмной пещере, каждое нарушенное обещание, каждая пустая угроза, скрытая за нежностью. По крайней мере, Уилбур думал, что это была нежность. Очевидно, он был не таким уж проницательным, каким хотел себя считать когда-то. Сигналы сбились и затерялись где-то в атмосфере, и Уилбур остался барахтаться как рыба в воде, униженный в этот момент безответной одержимости. Со стены Уилбуру в лицо светил экран, внезапно оказавшийся чересчур близко. Кроме повторяющейся фразы, которая без конца его преследовала, на экране виднелись отблески далёких воспоминаний, выстроенных из пространства между буквами («Я вообще не думаю о тебе», «Я вообще не думаю о тебе», «Я вообще не думаю о тебе»). Квакити, одетый в тщательно отутюженный костюм, поправляет галстук, затянутый слишком туго. Уилбур хочет ослабить его. И он делает это, тогда, перед дебатами, шепча с самодовольной ухмылкой: «Так удобнее?»; блестящие в резком жёлтом свете здания суда капельки пота на лбу Квакити; разочарование на его лице, когда он понимает, что они проигрывают; игривый поцелуй, который Уилбур оставляет на его костяшках, когда они пожимают руки, просто чтобы посмотреть, как он поморщится (вместо этого он очарован румянцем, проступившим на щеках его соперника). Густой от дыма и запаха выпивки воздух, тусклое освещение от единственного фонаря; прижатые друг к другу лбы, забитое слезами и невысказанными признаниями горло; все ошибки прощены, ведь у них нет никого кроме друг друга. Кто ещё смог бы их понять? Они в отчаянии доживают последние дни до того, как всё снова рухнет. Маска изумления и ужаса, застывшая на лице Квакити, когда Фил пронзает лезвием грудь Уилбура; отголоски нарушенного обещания; он не кричит, не плачет, по крайней мере тогда; только смотрит на происходящее в безмолвном отчаянии. У Уилбура болело сердце, хотя сквозь туманное оцепенение его лимба он не мог чувствовать настоящую боль. Как же так вышло, что для него это ничего не значило? Я вообще не думаю о тебе. После всего? Я вообще не думаю о тебе. Я вообще не… Я вообще не понимаю, что с тобой. Проснись! Что? Нет, это был голос Томми. Глаза Уилбура бешено забегали по затуманенной станции, выискивая призрачный образ брата. Томми не должно было быть здесь, только не снова, он не мог… — Уилбур, чёрт тебя дери, проснись! Чьи-то руки легли ему на плечи. Ткань свитера невыносимо неприятно липла к коже. Уилбур моргнул несколько раз, и в мир начали возвращаться краски, словно картина таяла наоборот. — Томми, — из горла вырвался хрип. Он что, кричал? — Ну же, Уил, просыпайся. Тебе, наверное, кошмар приснился, — голос Томми теперь звучал куда мягче, и это стало последней каплей. Уилбур ненавидел, когда Томми говорил таким голосом. Томми должен быть громким и наглым, как тарелки в конце энергичного барабанного соло. А теперь между тарелками словно проложили вату. Непослушного щенка приучили тихо подчиняться. Уилбуру не нравилось думать о том, что в том, что так случилось, была и его вина. Оттенки серого обрели цвет, цвет превратился в форму, форма — в лицо его брата вместо экрана. — Томми…Томми, я был на станции, я… — Уилбур задыхался, ему не хватало воздуха, — Ты не умер. Я…Я не умер, я…мы живы, да? Мы правда здесь? — он никак не мог сфокусировать взгляд. Холодный пол фургона слишком сильно напоминал бетон, и это ощущение было ему до жути знакомо. — Да, Уил, — один вдох, один дрожащий выдох, — Мы живы. В фургоне с бургерами. Никаких поездов. Томми встал и отошёл, и от внезапной пустоты у Уилбура что-то сжалось в груди. Резкий звон стекла царапнул барабанные перепонки, когда мальчик задел ногой одну из бутылок, валявшихся на полу фургона. На плечи Уилбура опустилось что-то тяжёлое, и он схватился за мягкую, плотную ткань. Томми молчал, но его тяжёлое, дрожащее дыхание успокаивало Уилбура. Он вытянул руки, безмолвно приглашая сесть, и тихое присутствие нерешительно пристроилось рядом с ним. Несмотря на всё, что с ними произошло, они оставались братьями. Томми едва заметно дрожал, и Уилбур осторожно притянул его ближе. Если бы они на мгновение закрыли глаза, то смогли бы представить, что одеяло, которое их укрывало, — это объятия чёрного воронова крыла. Вдалеке гром сотрясал небо, и этот звук совсем не был похож на грохот колёс поезда, взрывы бомб или удары кулаков. Они всё равно вздрогнули. В конце концов ровное дыхание, биение сердца, тяжесть одеяла и рука брата на его плече убаюкали Томми. А вот Уилбура — нет. Он сидел без сна, уставившись в окно напротив, и пытался удержать в поле зрения формы и цвета фургона. Спящее тело рядом с ним не давало ему пошевелиться, но в груди у него клокотало от жажды до дождя снаружи. Несмотря на панику, которая пронизывала его до глубины души при вспышках света и раскатах грома, он хотел только одного — провести пальцами по мокрой траве и постоять на берегу вздымавшейся реки, отделявшей их лес от пустыни. Ему было интересно, дошёл ли дождь до Лас-Невадас. Несомненно, это было бы прекрасное зрелище — уличные фонари и неоновые вывески, отражённые на мокром асфальте; переполненный фонтан, выплёскивающийся на улицы и смывающий всех потенциальных посетителей. Эта страна бутылочный сифон, вроде тех, что они когда-то устанавливали летом для ловли мух: она заманивала людей, обещая им золото, богатство и веселье, а затем делала так, чтобы они не смогли выбраться и утонули в собственном экстазе, жадности и глупой восторженности. Глава этой страны — грубый, красивый и чарующий — играл с Уилбуром и дурачил его, чтобы в конце концов щёлкнуть по носу; чтобы Уилбур утонул в пыльном алкоголе и водовороте собственных мыслей. Я вообще не думаю о тебе Следующим утром Уилбур так и не смог заставить себя встретить рассвет.