Геля

Москва совсем не похожа на Петербург. Для Ангелины это чужой город, в нем нет ничего близкого по силе, которую колдовка привыкла брать на своем заговоренном месте. Она убеждена, что будь она там, все бы сейчас складывалось иначе. По крайней мере, она смогла бы избежать той уязвимости, которая черной дырой смердит в ней который день. Могильные плиты Донского кладбища отливают чем-то устрашающим, но женщина идет напролом, привыкшая к отбивающийся энергетики загробной жизни. Сейчас на кону стоит слишком многое, ей нужно сосредоточиться на работе и восстановить силы. Два реванша выпотрошили из нее все нервы, иначе она не могла объяснить то, с каким трудом ей стоило держать оборону в сегодняшнем гот зале.  Чертов Башаров. Кто тянул его за язык говорить всю эту чушь.  Женщина морщится, резко дергая рукой в попытке потушить спичку. Свечка в горшке полыхает пуще обычного, хотя на улице совершенно нет ветра. Ангелина прекрасно понимает, что это значит и неотрывно смотрит на пламя, считывая с него все необходимое.  Будь она в Питере, все было бы по-другому. Она не рассчитала свои силы, взяла слишком мало со своего родного погоста. Знала же, что будет сложно. Это тебе битва, а не какое-то фуфло. Надо всегда просить с запасом, так всегда говорил Левин, и в этом он, сука, был прав. Ни в чем другом, но в этом - определенно.  Это он показал ей место, которое сейчас питает колдовку и дает силы проходить все испытания. Он рассказал ей тайны ритуалистики, он обучил её многим вещам, был наставником, помощником и советчиком до тех пор, пока не стряхнул женщину с рукавов. Чертов подонок думал, что сможет подмять её под себя. Что он в силах заставить её пресмыкаться. Решил, что имеет право претендовать на неё.  Она бы и сейчас ударила его. Ангелине хочется это сделать каждый раз, когда она видит его самодовольное уголовное лицо. Она бы с удовольствием выбила из него всю дурь, а заодно и ту чушь, которая была в его голове в сегодняшнем гот зале. Это низко даже для него.  — Раньше ты не была такой предсказуемой, теряешь хватку,— за спиной слышится знакомый голос и женщина чертыхается.  Ангелина тушит свечку. Работа не клеилась с самого начала.  — Что ты тут забыл?— ей не интересны ночные разговоры в его компании на погосте. Изосимовой это больше не нужно.  — Знал, что ты пойдешь сюда,— мужчина ухмыляется, самодовольно складывая руки на груди. Каков наглец.  — Вопрос тот же.  Колдовка бросает последний взгляд на могилу перед собой и разворачивается к колдуну. В отличие от нее, он расслаблен и непринужден, от чего желание заехать ему по лицу становится только сильнее.  — Хотел поговорить с тобой.  — Нам не о чем разговаривать,— Ангелина берет свою рабочую сумку и делает шаг в сторону, желая обойти мужчину. Максим выставляет руки, не давая ей этого сделать.  — Я так не думаю,— он говорит убедительно, но на женщину это едва ли действует. За столько лет она выучила все его приемы. Почти все.  — Пошел к черту, Левин.  Изосимова отдергивает его руку и уходит вглубь кладбища, лавируя между старых могил. Колдуна стало слишком много в её жизни. Гораздо больше, чем когда они были друзьями. Сейчас они друг другу никто. Только соперники.  — Что, убегаешь? Я же сказал, теряешь хватку, Геля.  Он говорит ей это вслед, небрежно, вдогонку, и женщина тут же останавливается как вкопанная. Чувство злости закипает в ней мгновенно, как только она слышит эти слова. Накопившаяся усталость только усугубляет ситуацию, Ангелина не будет орать или проклинать его. Она закопает его молча. Прямо возле Салтычихи. Там ему и место.  Женщина медленно разворачивается и подходит к мужчине. Близко, опасно. Заглядывает своими потемневшими глазами в его. Так смотрит кобра перед броском на жертву.  — Не смей так меня называть,— она говорит сквозь зубы, не разрывая взгляда.  Мужчина стоит на том же месте, выдерживая близость колдовки. Не в их правилах выяснять отношения на расстоянии. Ему не страшно, он лишь добился, чего хотел.  — Это твоё имя, разве нет? — Моё имя Ангелина, а для тебя Ангелина Юрьевна, понял меня?— женщина почти что рычит.  — Боишься, что люди подумают что-то не то?— Левин не сдерживается в усмешке. — Ведешь себя как бомжеватый фокусник,— Изосимова игнорирует его слова, предпочитая засыпать мужчину оскорблениями.  — Ты боишься, что люди решат, что между нами что-то есть,— это не вопрос.  — Чушь собачья,— Ангелина готова взорваться от злости,— я лучше провалюсь сквозь землю, чем посмотрю в твою сторону.  Изосимова толкает мужчину в плечо и разворачивается, чтобы уйти отсюда как можно скорее. Она больше не в силах выносить его компанию.  Делая шаг вперед, колдовка чувствует, как тяжелая рука Левина сжимает её запястье. Он разворачивает женщину так, что та едва удерживается на ногах. Ангелина ошарашено смотрит колдуну в глаза, но не успевает произнести и слова.  — Закрой свой рот, Геля, и послушай меня сюда,— от былого спокойствия не осталось и следа.  Удерживая одной рукой запястье женщины, второй он ловит её лицо и цепляется за скулы, приближаясь как можно ближе. Непозволительно близко даже для них. Ангелина теряется и нервно хватает воздух носом, чувствуя сырость донского кладбища и терпкого парфюма колдуна.  — Я заебался играть в догонялки. Мне казалось, ты достаточно умна, чтобы понять всё, что происходит. Я обучил тебя. Я дал тебе знания, опыт, открыл для тебя двери битвы. Я боготворил тебя. Я сделал тебя равную себе и своим силам. А тебе не хватило совести написать мне хотя бы одного ебаного письма, когда ты мне была так нужна,— его пальцы сжимались все сильнее на скулах женщины. Он говорил ей почти что в губы,— ты неблагодарная тварь, Геля. Но без тебя я не могу работать в полную силу. Ты забрала её часть, и я, блять, завишу от той, кто себя от духов гоголевским кругом окружала.  Его глаза темнеют с каждым словом, Ангелине становится сложно дышать. Она никогда бы не подумала, что он так сильно связал себя с ней. Это что-то на грани жизни и смерти, это толчок в спину перед прыжком с обрыва, это электрошоковая терапия, это мазохизм с пристрастиями. Это не любовь, это безумие. — Максим… — Заткнись,— она чувствует его горячее дыхание на своих губах,— больше всего на свете я хотел бы не знать тебя, моя жизнь пошла под откос после нашей встречи. Но единственное, что мне сейчас поможет остаться на плаву, это ты. Я ненавижу тебя.  Он отпускает её так же неожиданно, как схватил. Ангелина делает шаг назад и рвано дышит. Щеки горят, а сердце бьется где-то на уровне горла. Женщине требуется лишь секунда, чтобы собраться и залепить Левину звонкую пощёчину. Хлопок эхом проносится по всему кладбищу.  — Это ты зря… Мужчина рывком прижимает её к себе. В этом нет романтики, когда он накрывает её губы своими и сталкивается с её шершавым ведьминским языком. Нет романтики в том, как она царапает его шею длинными черными ногтями, оставляя красные разводы, походящие на его шрам. Нет романтики в том, как он берет её в одежде прямо на кладбище, оставляя в свидетелях тех, кто будет вечно молчать. Нет романтики в пресловутом «Геля», когда он кончает и содрогается от прилива бешеной силы, пульсирующей в венах. В этом всем нет никакой чертовой романтики. Они не про это. Они про зависимость, не способную отшептать ни одной бабкой-кустарщицей.  Будь она в Питере, всё было бы иначе.