Give me one more chance.

***

Он почти идеален. Но «почти» — отнюдь не идеал. Жалкая пародия лишь от этого слова. Уродливое несовершенство, которому не суждено значить что-либо в этом мире. Он ужасен в своем отчаянии. Утопает так медленно в этой жиже всепоглощающей ненависти к самому себе. Захлёбывается. Острые, отросшие ногти впиваются в нежную кожу. Раздирают к сочащейся струйке крови, которая вмиг впитывается в кожу. Но он продолжает. Эту ненависть не стереть, не разорвать и не оторвать от себя. Она будто впиталась в дерму, проникла во внутренности и растекается вместе с кровью по венам и артериям. Тошнота подступает к горлу. Хочется замёрзнуть. Заледенеть. Чтобы вся ненависть струящаяся кровообращением по всему организму покрылась ледяным шаром, и не осталось ничего кроме этого освобождающего чувства холода. Освобождающего от всего. От этой невыносимой тошноты, отвращения и когтей, что будто стремятся разорвать, войти в кожу вплоть до костей и выцарапать её даже там. Выливает на себя дюжину холодной воды. Кажется, там были режущие осколки льда и стекла. Царапают спину, шею, но на это плевать. Будто бы это единственное, что сможет смыть всю гниль, ненависть, уродство и боль. Эффект эфемерный, но он его добивается. Всегда добивался. Костлявые, дрожащие пальцы в напряжении проходятся по предплечье, оставляя алые линии. Крови нет, но вскоре они превратятся в гематомы. Но этого мало. Фиолетовые пятна покрывали сквозь худощавые плечи. И этого тоже было мало. Кожа оставалась под ногтями, её заменяли кровоподтёки. Становилось легче. Сердце стучало так медленно, но так сильно, будто пытаясь проломить грудную клетку. Дыхание практически отсутствовало, а зрачки заслонили своей всепоглощающей чернотой практически всю радушную оболочку. С мокрых, прилипших ко лбу светлых прядей, обвисающих от тяжести воды, стекали капли. Будто обжигая своим холодом загорелые колени. Что-то скребёт яростно горло, но голова пуста. Хочется уснуть, превратиться в ледяную статую и ощутить эту белоснежную бледность. Потому что она холодная, чистая. Он не такой. Грязный. Вспоминает излюбленную идеальность, которая обратила на него свое внимание. Идеальность, прекрасную в своей отдаленности. Её совершенство, существует даже в виде тени. Он тянет к ней руки. Приближается, но достичь не сможет никогда. Потому что он из другого мира. Идеальность создана с чистейшего кристалла, а он — лишь кусок грязи, вперемешку с примесью отравы. Они из разных материалов, разных миров, которым никогда не суждено перейти один к одному за отделяющую грань. Ведь он грязный, убогий, испорченный. Никогда не был чем-то прекрасным. Притворялся, обманывал, создавал несуществующие маски раз за разом, но никогда, не смог даже близко придвинуться даже к образу, созданному в своей же голове. Но его идеальность другая. Многогранная, будто отчеканена из бриллианта. Чужая душа — потёмки. Его душа — осколки, в которых отражается дневной свет, отсутствующий ночью. Будто повторяет раз за разом и намекает: «Вот он ты. Взгляни на себя. Прими свою истинную натуру.» Смотрит в потолок так пусто, будто фарфоровая кукла. Он действительно на неё похож. На сломанную, никчёмную и никому не нужную. Душит себя, царапает шею, оставляет следы от пальцев, которые, возможно, в скором времени превратятся в гематомы. Но его это не волнует. Будто это единственное, что делает его хоть чем-то похожим на идеал. Тот тоже из плоти и крови, но находится где-то за гранью существования мира всех подделок. И как же это далеко. Все такая же нежилая ухмылка, с примесью злобы. Его затягивает, отдаляет от блистающего на свету идеала. Утопает к ненависти себе и принижении. Такой вот он. Продрогший, с несоответствующей ему бледностью. Надломленный и пустой. Он улыбается. Светится. Пытается быть чем-то стоящим. Старается всех спасти. Помочь. Но этого недостаточно. Его несовершенство никогда не будет чем-то прекрасным. Есть только идеал и убожество. И он проваливается в яму уродства. Лампочка мигает, стремясь потухнуть в любое мгновение. Если он был солнцем — то лишь при дневном свете. В образе, которым пытался быть. Притворялся. Во мраке, наедине существует лишь эта лампочка. Он ненавидит, и в этой ненависти утопает. Даже не пробует себя пожалеть, ведь знает, что был таким рождён. Дефектным, несовершенным. Это отвращение и чувства является подкожным червём. Продрогшее тело приобрело синеватый оттенок, а мышцы из-за воздействия холода стали ощущаться жёстче. Но он приблизился к этому чувству. Чувству чистоты, отдаваясь полноценно всеми чувствами леденящей воде. Можно ли это назвать апогеем ощущаемой им умиротворённости? Он уже не чувствовал ни боли, ни ненависти. Ощущалось это, на уровне провала в сон. Она будто прониклась в клетки, усыпляя либо какую чувствительность и принося лишь смирение. Умопомрачительную и долгожданную тишину разрезал глухой звук стука во входящую дверь. Молчит, не двигается. Хочется притвориться, что он просто умер. Но слышит как поворачивается ключ в замочной скважине, тихие шаги по дому и звук закрывающейся двери. Тяжело, рвано вздыхает, и с помощью заледеневших рук, которые практически не ощущаются уже, пытается подняться. Пытается выдавить что-то внятное, но выдаётся лишь хриплое: — Иду. Остатки воды, от мокрых ступень после хлопающих шагов превращались на белоснежном кафеле в лужу. Он знал, кто пришел. Только у одного человека был ключ от двери. И это его душило. Он не хотел видеть его сейчас. Не хотел представать во всем своем уродстве. Сломанный. Но уходить он не собирался. Мог запросто вломиться в дверь, не дождавшись ответа. Нетерпеливый. Черная футболка была накинута на мокрое тело, как и полотенце, вмиг пропитываясь влагой. С блондинистых прядей все ещё стекала вода, как и со всего тела. Он отворил дверь и замер. Почувствовал как новая волна тошноты и истерики подкатывается к горлу. Режет, прокалывает внутренности, скручивает. Но не даёт власти эмоциям, нет. Даже если вновь ощущает себя неполноценным. Неприглядной, отвратительно созданной и неполноценной марионеткой. Но улыбается. Спиной, и не полностью открытой дверью закрывает вид на алую воду в ванной. Уголки губ покалывают, но это настолько выработанная маска, что надевается за мгновение. Прилипает к лицу, не отдерёшь. Но в этот раз ощущает, что ещё немного… Ещё немного посмотрит на эту идеальность и эта маска треснет, разобьётся на мельчайшие осколки. Превратится в пену и его смоет. Но упрямо держится. Саске смотрит на него тяжело, томно, и кажется, что его глаза заполняются волнением. Нет. Не волнуйся. Не надо. Не жалей. Не смей. Посмотри на меня так, будто это лишь я могу спасти тебя от всех проблем. Укрыть от грехов этого мира. Я заберу их себе. Нельзя испортить твою чистоту, идеальность. Не надо, прошу. — Ты в порядке? — но поджимает губы. Знает, что ему не ответят. Все видит. Голос предательски дрожит, но он все же отвечает. — Да. Я немного занят, не против? — кивает в сторону. Пожалуйста, уходи. Не смотри на меня. Не нужно видеть меня таким. Смотреть на меня таким взглядом. Но Саске никогда не лез в душу. Следуя кивку, направляется в кухню. И к сожалению, его сжатый до побеления костяшек кулак остаётся незамеченным. Наруто сползает по закрытой двери. Ноги не держат, руки дрожат, как и все тело. Горько улыбается, но притягивает к себе так удачно рядом расположившуюся одежду. Ему все равно. Выключает свет, одевается. Готовится до уже миллионы раз отыгранной сцены. Выключает свет. Саске на кухне достаёт чай. Кладёт пакетики в чашки. Прекрасен. Идеален. И эта идеальность убивает, погружает в нефть самобичевания. Он проходит мимо, садится за стол, пытаясь скрыть за ним собственную дрожь. Пусть орудует, ему не сложно уступить. Отдать абсолютно все, что имеет. — Ты чего пришёл? — старается. Ведёт себя в привычной грубой манере. — А мне нужен повод? — да. Точно. Ему не нужен повод, чтобы что-то сделать. И они замолкают. Мертвую тишину разрушали лишь звуки закипающего чайника и стрелки настенных часов. Да, пусть так и будет. Молчание лучше, чем разбитое зеркало, что приносит несчастье. Прям как он. Надломленный, неидеальный, приносящий несчастье. Смеётся. А у Саске срывает крышу. Чашка разбивается ровно также, как и его самообладание. В два шага преодолевает расстояние, сжимает до возможного появления синяков, отметин и столь израненные плечи. Всматривается в удивлённо распахнутые голубые глаза своими, пылающими яростью. А в голове лишь одно на повторе: «Не трогай. Испачкаешься.» Мелко подрагивает, как и нервная улыбка. — Саске? Что с тобой? — напряжённо. Пусть не заметит. Не говори ничего обо мне. — Ты настолько мне не доверяешь? Думаешь, я настолько глуп? — шипит. Но скрывается на крик на последнем слове, сжимает руки до боли, вжимает в спинку дивана. — О чем ты? — не трогай. Не надо. Ещё немного и маска… — Сними эту фальшь со своего лица. — срывает футболку, ещё больше распахивает глаза. Тебе больно? Почему? У тебя же ничего не болит. Так почему твое выражение лица скривилось в такой гримасе боли?

Треснет

Отталкивает. Отпрыгивает как от огня. Спешит на выход, но его хватают за руку. Прижимают к стене. Пытается вырваться, но попытки безутешные. Расслабляется. Теряет надежду. Маска трещит. Не смотри. Улыбка сползла ещё минутами ранее. Не надо. Из красных глаз непрерывно бегут дорожки слез. Уродливо. Не смотри. Отвернись. Не испачкайся в этой грязи. — Почему ты это делаешь? Тебе так нравится мучить меня?! Просто уходи. Убирайся прочь. — срывается. Дёргается. Кричит. Рыдает. Старается не смотреть на наполненное непониманием и волнением родное лицо. Но все мысли исчезают, когда чувствует поцелуй на своих губах. Саске выбрал лучший способ успокоить его. Затыкает поцелуем, зажимает дрожащее тело своими объятьями и выкидывает абсолютно все мысли с головы. Холодное тело согревается под напором, кровь разгонялась по жилам и не осталось ни единой мысли кроме недопонимания и не пойми откуда взявшееся тепло в груди. Саске отстраняется, и Наруто спешит его остановить, но попытка прерывается очередным поцелуем. Его идеал пачкается через его неидеальность и грязь. Но он ничего не может сделать. Упирается дрожащими руками в его грудь, сжимает рубашку. — Не прячься. Не скрывайся от меня. — и он сдаётся. Колени подгибаются, падает на пол. Стирает повреждёнными запчастями слезы, растирая и без того покрасневшие глаза. Саске приседает на корточки, прибирает холодные ладони и всматривается. Прижимает к своей груди, сжимает светлые пряди в попытках скрыть. Закрыть собой от всего. Открыть то, что все время настолько тщательно скрывал, бродя в поисках той самой удачной минуты. Пока не стало слишком поздно. Его свет от него же и отдалился. Саморазрушался. И он заметил это слишком поздно. Опоздал. Не заметил. Допустил. Упустил это начало и не предотвратил его. Поднимет его лицо ладонями обхватив две щеки. Ласково, будто хрустальную вазу, и так разбитую. Неверное движение, слово, грубое дыхание и она разобьётся. Гладит с такой нежностью, которую не проявлял даже в собственных мыслях. Успокаивает. Что-то продолжает шептать, а у самого дрожат руки. Это дрожь, переданная от сжимаемого тела? Или его собственная? Собственная. Испуган. Огорчён. Зол на самого себя. До скрежета зубов сжимает челюсти, крепче прижимается. Повторяет «Прости.» А Наруто умирает. Маска разбивается на мелкие осколки, будто крича, что не соберётся во что-то целое вновь. Хватается будто утопающий, сжимает ткань на спине, прижимается. Ты не должен был этого видеть. Не должен становиться спасителем. Не должен барахтаться в этой грязи вместе со мной. Но почему ты это делаешь? Он не мог отцепиться, не мог оторваться от столь спасительных и желанных в этот момент объятий. Но горечь подступала к горлу. Горечь от собственной слабости, от желания отдаться целиком и полностью. На равне со смертью. Он там, где заканчивается жизнь и начинается смерть, но в то же время где заканчивается конец и начинается начало. Начало чего-то нового, неизвестного ранее. Пугающего. До дрожи. Отмороженные конечности не желают слушаться своего хозяина. Синие. Саске поднимает тело, садит на диван. Говорит подождать, а сам выходит. Спешит. Скрывается за дверью, идёт в ванную. Будто вино, разбавленное водой. До горящей боли в костяшках бьёт стену. Прижимается ко сгибу локтя. Дрожит. От самобичевания и отчаяния. Почему не пришел раньше? Почему не заметил? Был слишком глуп, либо слеп? Задумывался о вещах, которые не стояли внимания, упуская ту самую важную часть, находящуюся все время под боком. Наполнялся, купался в том, кто все время загрязнялся от подводных камней и незаслуженной боли. Берёт из комнаты теплый плед, и возвращается на кухню. Заматывает продрогшее тело, пытаясь не выдавать эмоций. Наруто, опустив голову будто находится в прострации. Смотрит пустым взглядом, так отсутствующее, что Саске становится страшно. Страшно, что он сейчас исчезнет. Растворится либо сломается от неосторожного касания. Страшно до дрожи в и без того вечно холодных пальцах. Старается аккуратно подставить к нему горячий чай, будто это поможет. Поднимает к себе неестественно бледные щеки судорожными ладонями и целует каждую. Трепетно. Пытается согреть. Потому что нельзя ему быть холодным. Это страшно. Наруто чувствует, что принятие растекается заменяя собой поглощающую его ненависть. Не думает ни о чем, но старается не смотреть. Не видеть такой родной, но в то же время непривычный взгляд, переполненный переживаниями и болью. Почему тебе больно? Больно ведь лишь мне. Но он уже разбился. Потерял способность воссоздать из пепла личину. Саске шепчет. Успокаивает. И он постепенно успокаивается вместе с ним. Просит прощение. — Больше такого не повторится. Не повторится, ведь он уже сломался. Сломался в тот момент, когда его Идеал увидел его в таком состоянии. Истинном. Неполноценном уродстве. Но он не отворачивается. Не кривится от отвращения. Почему на его лице столько вины. Поднимает холодную, дрожащую ладонь. Прикасается к бледной щеке. Любимой. Смотрит, и глаза переполняются слезами. Идеал ластится. Всматривается. Своими темными океанами. И он в них утопает. — Ты не можешь остыть. Ведь все это время ты был моим светом. А я лишь — дьявол живущий благодаря твоему свету, в твоей тени. Не допущу. О чем он говорит, Наруто не понимает. Но прижимается к теплой груди. Он слабый, неидеальный. — Но в моих глазах, прекраснее тебя ничего не существует. Дай мне ещё один шанс. И он отдаётся. Целует. Боясь, опасаясь будто испачкает собственными касаниями. Но Саске отвечает. Настойчиво сжимает. Не боится. И его отпускает. Не думает о совершенствовании, мнимом идеале, что отчеканен в его голове. О стеблях ненависти, что уже давно заточили его, завязали своими оковами. Только об этом взгляде, губах, обещающих его никогда не отпускать. Была ли это лишь игра слабого, трусливого сознания, но ей хотелось верить. «Даже если я тебя не заслуживаю, пожалуйста, позволь побыть с тобой до конца.»