Невозможные союзники

Молодой человек сидел в кресле, перебирая документы, параллельно помечая в блокноте дела, которые нужно сделать до конца недели.  Огневиски обжигал горло и парень откинулся на спинку кресла, вздыхая.  Драко Малфой в последнее время много думал. Об отце, о Хогвартсе, о работе, о Грейнджер. Думать о девушке было самым приятным из списка. Как он был рад ее увидеть и совершенно очарован ее раздражением по отношению к нему.  Она никогда не уходила из его головы. Сколько бы лет ни прошло, сколько бы новых людей ни появилось в его жизни, Гермиона Грейнджер оставалась его единственной неизменной слабостью. Всё началось в Хогвартсе — с её упорства, её неподкупной честности и ярости, с которой она отстаивала свои принципы. Тогда это злило его. Нет, не просто злило — бесило до дрожи. Он тратил столько сил, чтобы убедить себя, что её превосходство раздражает, что её идеалы ничтожны, что она всего лишь грязнокровка. Но всё это было ложью, жалкой попыткой скрыть правду. Правда была в том, что он восхищался ею. В её глазах всегда горел огонь, который он никогда не видел у тех, кто его окружал. Даже когда он был резок или откровенно жесток, она никогда не позволяла себе опуститься до его уровня. Её достоинство поражало. Тогда он не понимал, что это не слабость, а сила, которую он боялся, потому что сам никогда её не обладал. Ему было шестнадцать, когда он понял, что думает о ней слишком часто. Что её смех, который он слышал через весь зал, заставляет его замереть. Что каждое её возражение на его колкости приносило не раздражение, а странное, почти болезненное чувство… гордости? Она была умнее его, храбрее, сильнее — это он знал. И это же знание одновременно восхищало и мучило его. Но тогда он не мог ничего с этим сделать. Он был Малфоем. Наследником старинного рода, воспитанным в ненависти ко всему, что она собой представляла. И даже если бы он рискнул признать свои чувства, она бы его отвергла. Или, что ещё хуже, рассмеялась бы ему в лицо. И вот сейчас, спустя столько лет, всё вернулось. Каждый её взгляд, каждое слово заставляли его чувствовать себя тем же подростком, стоящим перед ней, растерянным и обезоруженным. Она ничуть не изменилась — такая же уверенная, такая же сильная, такая же яркая. Только теперь он не мог прятаться за враждебностью. Теперь он должен был работать с ней бок о бок, а это значило быть на виду. Драко ненавидел, как быстро Гермиона могла разрушить его тщательно выстроенные стены. Её присутствие было слишком… живым. Она сдержанно кивала на его предложения, спорила, когда что-то шло не так. Всё это возвращало его к тем годам, когда он украдкой смотрел на неё через Большой зал, размышляя, замечает ли она его вообще. И теперь, несмотря на то, что прошло столько времени, ему казалось, что ничего не изменилось. Она была всё так же недосягаема. Всё так же ослепляла его своей правотой, своей добротой, своим светом. И всё так же заставляла его сердце биться быстрее, как в те дни, когда он, боясь своих собственных чувств, только начинал понимать, что мир Гермионы Грейнджер был тем, к чему он никогда не принадлежал — и никогда не сможет. Он не мог избавиться от этого чувства - сожаления, которое сжимало его грудь. Всё, что он сделал с Гермионой - его язвительные замечания, унижения, холодные взгляды - все это стояло перед ним, как тяжёлый груз, который он не мог сбросить. И сейчас, когда она была рядом, когда они стали напарниками, он осознавал, насколько пустыми и тщетными были его слова и поступки в прошлом. Он знал, что всё это не имело смысла. Они не могли вернуться в тот момент, когда все было иначе. Он был уверен, что она думала о нём как о недостойном, как о человеке, который был лишь источником боли. Это было очевидно по её холодности, по тому, как она избегала его взглядов, как её слова всегда были взвешены и строгие. Он сам был виноват в этом. Он не мог позволить себе искренность, когда она всё это время была рядом, и теперь он понимал, как много потерял. Они работами вместе уже неделю, но в их общении не было прогресса. Драко язвил, она закатывала глаза, называла его придурком и все. Ну, хоть общение по поводу расследования дела было более содержательным. Парень видел искры в ее глазах, когда она узнавала новые подробности об артефакте и невольно улыбался.  Взгляд парня переместился на тумбу, где была колдография его семьи.  Люциус Малфой.  Драко Малфой часто думал о своём отце. Люциус Малфой всегда был для него непререкаемым авторитетом, человеком, чья тень отбрасывалась на всю его жизнь. Но после войны что-то изменилось. Тот некогда величественный образ стал казаться ему не столько внушительным, сколько сломанным.  Люциус Малфой сидел в Азкабане, и это было словно тёмное пятно на душе Драко, которое не удавалось стереть. Он пытался не думать об этом слишком часто, но воспоминания о прошлом, о том, как он смотрел на своего отца с трепетом и уважением, теперь вызывали лишь горечь. Люциус был тем, кем Драко когда-то хотел стать. Он помнил, как восхищался его холодной уверенностью, манерой держать себя так, будто весь мир принадлежит ему. Но после войны весь этот блеск исчез. Остался лишь человек, чьи амбиции обернулись крахом для их семьи. Драко навещал его в Азкабане нечасто. Эти визиты всегда были мучительными. Люциус сидел за тусклой магической перегородкой, истощённый и сломленный. Его волосы, когда-то такие ухоженные, стали серыми и редкими, а взгляд был потухшим. Даже в редкие моменты разговора его слова звучали устало, будто он уже смирился со своей судьбой. После каждого визита Драко выходил с ощущением, что он одновременно ненавидит и жалеет своего отца. Он ненавидел его за слабость, за ошибки, за то, что тот втянул их семью в эту грязь, а потом сломался под её тяжестью. Но он и жалел его - за то, что тот стал жертвой собственных иллюзий, за то, что не смог выбраться из ямы, которую сам вырыл. Имя Малфоев теперь было синонимом позора. Люциус в Азкабане, Драко - в постоянной тени своего прошлого. Люди редко говорили с ним напрямую, чаще за его спиной. Его присутствие в Министерстве вызывало смешанные реакции: от презрения до сухого профессионализма.  Для Драко очищение имени семьи стало делом принципа. Не только ради Люциуса и Нарциссы, но и ради самого себя. Он больше не хотел быть только тенью своего рода, наследником грязного наследия. Он хотел доказать, что он не тот, кем был раньше, что в нём есть нечто большее, чем пустая гордость и унаследованные предрассудки. Это был долгий и изнурительный процесс. Он начал с малого: с пожертвований на восстановление Хогвартса, с посещений мероприятий, где его присутствие вызывало больше шепотов, чем одобрения. Он не пытался оправдываться - он знал, что слова ничего не значат, когда за ними нет действий. Самым сложным было столкнуться с теми, кому он причинил боль. Когда он впервые встретил Джорджа Уизли, Драко почувствовал, как в груди всё сжалось. Он хотел извиниться, но слова застряли у него в горле. Он видел, как Уизли смотрит на него - не с гневом, а с чем-то похожим на понимание и усталость. Это было хуже, чем крик или обвинения.  Иногда он спрашивал себя, сможет ли он когда-нибудь простить Люциуса за его ошибки, за давление, за страхи, которыми была пропитана их жизнь. Но, несмотря на всё, он всё ещё оставался его отцом. Драко не мог заставить себя ненавидеть его. Он просто не хотел быть таким.  Его мрачные размышления прервал какой-то звук, доносившийся из гостиной. Два голоса, которые хозяин квартиры узнал принадлежали его школьным друзьям.  Борясь с ухмылкой и раздражением одновременно, Драко отложил стакан, откинулся на спинку стула, закрыл глаза и сделал вид, что умер, надеясь, что эти два болвана уйдут и не будут его доставать.  — Драко, ты где?  Два парня зашли в кабинет Малфоя и прыснули со смеху.  — Блейз, что же нам делать? Наш друг умер, — Теодор притворно начал громко рыдать и вешаться на шею к Забини.  Блондин слышал этот цирк и едва мог сдерживать улыбку, но все же не сдержался и засмеялся в голос.  — Что вам, во имя Мерлина, от меня нужно? Я скоро заблокирую камин для вас.  — Ты не сделаешь этого, — Нотт театрально выпучил глаза.  Драко закатил глаза и посмотрел на своих, к несчастью, двух лучших друзей, которые вели себя совершенно по хозяйски, налив себе огневиски и развалившись на диване.  Тео и Блейз были его якорями, его островками стабильности в мире, который, казалось, только и ждал, чтобы разорвать его на части. Они всегда были рядом — не как союзники по расчету, а как друзья, на которых можно положиться. Это было редкостью для семьи Малфоев, где дружба измерялась выгодой и связями. Блейз был спокойным, рассудительным, порой почти угнетающе молчаливым, но именно в этом молчании Драко находил утешение. Блейз всегда знал, когда говорить, а когда просто выслушать. Он не задавал лишних вопросов, не осуждал и не пытался лезть в душу. Вместо этого он умел быть рядом так, как не умел никто другой. Но вместе с тем, этот человек любит иногда подурачиться и подшучивал над Драко, особенно на пару с Тео.  — Ты слишком много думаешь, Малфой, — однажды сказал Блейз, когда Драко сидел, уставившись в стакан огневиски. И это была правда. Блейз был тем человеком, который напоминал ему, что иногда нужно просто остановиться, выдохнуть и перестать прокручивать в голове свои ошибки. Тео, напротив, был полной противоположностью Блейза. Он был харизматичным, уверенным в себе и обладал природным обаянием, которое заставляло людей тянуться к нему. Если Блейз был тихой гаванью, то Тео был бурей, заставляющей Драко вспоминать, что жизнь — это не только тяготы и сожаления. Они всегда знали, как поддеть Драко, но не так, чтобы обидеть. Их подшучивания были лёгкими, почти братскими, напоминая ему, что он всё ещё человек, что можно иногда улыбаться, даже если весь мир кажется слишком мрачным. Иногда их шутки заходили слишком далеко. Один раз Тео и Блейз решили, что будет забавно подменить отчёт Драко для Министерства на пергамент с инструкцией по уходу за гиппогрифами. Драко обнаружил это слишком поздно, и хотя он был в бешенстве, он всё же не смог удержаться от смеха, когда Тео невозмутимо сказал:  — Ну, теперь у тебя будет идеальная инструкция, если вдруг решишь завести себе домашнего питомца. Их троих связывало то, что они понимали друг друга без слов. Они все видели войну, чувствовали её последствия, и каждый из них нёс на себе груз, который другие вряд ли могли бы понять. Это была дружба, выкованная на пепелище прошлого, но она была крепкой, как сталь. Иногда Драко задавался вопросом, как ему удалось удержать их рядом. Ему ли, человеку, который разрушил столько связей в своей жизни? Но, возможно, всё дело было в том, что Тео и Блейз видели в нём не только наследника Малфоев и бывшего Пожирателя. Они видели того, кто отчаянно пытался стать лучше. И в те моменты, когда всё казалось безнадёжным, когда ему казалось, что его усилия — это просто борьба с ветром, они оставались рядом. Блейз с его тихой поддержкой и Тео с его громким, но таким необходимым напоминанием, что жизнь продолжается. — Мы соскучились, вообще-то, — протянул Блейз.  Малфой хмыкнул и друзья рассказали ему о своей работе. Разговор протекал плавно до того момента, как оба друга переключили свое внимание на него.  — Над чем ты сейчас так усердно трудишься?  — Над пропажей одного важного артефакта.  — Скукота, — лениво ответил Тео.  — Я делаю это не один.  Тео и Блейз, сидящие по разные стороны дивана, обменялись взглядами. Обоим было ясно, что сейчас Драко собирался раскрыть что-то важное, и оба знали, что что-то не так с его спокойной манерой говорить. Это было слишком… уж слишком невозмутимо. — О, да? — сказал Блейз с приподнятой бровью, а в его голосе прозвучала насмешка. — Прекрасно. Интересно, кто будет твоим несчастным коллегой? — Грейнджер, — ответил Драко с той самой уверенной небрежностью, которая могла бы выдать его на месте. Тео и Блейз, как по команде, тут же замерли, а затем обменялись такими многозначительными взглядами, что Драко невольно почувствовал лёгкое напряжение. — О, конечно! — сказал Тео с таким видом, как будто был не на секунду удивлён. — Что ж, давай же, расскажи нам ещё пару историй о том, как ты снова не можешь сдержать своё восхищение её невероятным интеллектом. — Ага, — подхватил Блейз с игривой улыбкой. — И я думаю, что теперь нам предстоит выслушивать о её «невероятных способностях» и о том, как её волосы красиво блестят на свету.  Драко тяжело вздохнул, чувствуя, как его терпение начинает заканчиваться. Он знал, что эти двое никогда не упустят возможности поддразнить его, но сейчас его чувства были слишком запутанными, чтобы скрывать их даже для своих друзей. — Всё не так, как вы думаете, — ответил он, хотя его голос выдал нервозность. — Просто… теперь мы с ней работаем вместе. Это не так уж и странно. Тео с улыбкой откинулся на диван и поддел: — О, конечно, ничего странного. Ведь ты влюблён в неё ещё с Хогвартса. Помнишь, как ты завидовал каждому, кто сидел рядом с Грейнджер в классе? Вроде бы ты даже бросил пару обидных замечаний, чтобы получить её внимание. Это было просто «необыкновенно». — Да, да, — сказал Блейз, громко шмыгнув носом, — но, пожалуй, мы все знали, что в глубине души ты всегда был поклонником её ума, а не её… скажем так, резких высказываний. Драко открыл рот, чтобы что-то ответить, но понял, что не может возразить. Всё, что они сказали, было правдой. В Хогвартсе он действительно завидовал каждому, кто мог говорить с Гермионой, а его молчание всегда было скрытым признанием в том, что чувства к ней были гораздо сильнее, чем он был готов признать. — Заткнитесь, оба, — пробормотал он, но улыбка на его лице говорила, что он уже привык к их поддразниваниям. — Ну и что, если я всё ещё думаю о ней так же, как в Хогвартсе? Это не ваше дело. Тео и Блейз подмигнули друг другу. Они знали, что Драко не сможет скрыть всё до конца. Конечно, они уже давно поняли, что он влюблён в Грейнджер, и, несмотря на все его попытки скрывать это, они уважали его чувства. Но поддразнивать его за это было просто слишком заманчиво. Парни никогда не упускали возможности поддеть Драко, особенно когда дело касалось Гермионы Грейнджер. Они заметили его интерес к ней ещё на повторном седьмом курсе, хотя сам Драко, конечно, ни за что бы в этом не признался. Но они знали его слишком хорошо, чтобы не понять, что стоит за его напряжёнными взглядами и неловким молчанием. — Ты только что посмотрел на неё в третий раз за пять минут, — однажды заметил Тео с ленивой улыбкой, когда они сидели в библиотеке. Драко тут же нахмурился, уткнувшись в книгу. — Не говори глупостей, Нотт, — пробормотал он, даже не поднимая взгляда. — Глупостей? — подхватил Блейз, ухмыляясь. — Драко, ты смотришь на неё так, будто она сейчас решит все твои проблемы с Трансфигурацией. — Или с жизнью, — добавил Тео, качая головой. Они оба прекрасно помнили, как в Хогвартсе Драко и Гермиона были словно вода и огонь, постоянно сражаясь. Но теперь всё изменилось. Драко больше не бросал колкостей, а вместо этого следил за ней так, как если бы боялся упустить что-то важное. И это было забавно. Каждый раз, когда Гермиона случайно оказывалась рядом или Драко замирал при звуке её голоса, они тут же обменивались многозначительными взглядами. — Драко, почему бы тебе просто не подойти и не сказать ей, что она тебя очаровывает?— однажды предложил Блейз с лукавой улыбкой. — Да, уверен, она будет в восторге от того, что ты, наконец, признал её интеллект, — добавил Тео. Драко молчал, пытаясь игнорировать их насмешки, но внутри он кипел. Они были правы, и это бесило его больше всего. Но, несмотря на их подколки, он знал, что они не злые. Тео и Блейз никогда бы не позволили этому выйти за пределы их круга. И хотя их шутки иногда раздражали его, он всё же чувствовал, что в них было что-то ещё — поддержка. Они понимали, как тяжело ему признаться даже самому себе в этих чувствах. И, может быть, их поддразнивания были их способом сказать: “Мы знаем, и это нормально. Ты справишься.” Ему надоело слушать эти подколы со стороны своих друзей и он решил заставить их уйти. Те притворно рыдали, но все же сдались, так как сами устали. Парни договорились встретиться через пару дней в их любимом ресторане.  Драко, оставшись один подумал о том, что завтра он снова увидит Грейнджер и порадовался, что снова увидит закатывание глаз на его нелепые шутки.