Одинокая луна

Наварра, Нерак. 1580 год. Прошло уже несколько лет с момента побега Генриха в Наварру. Столько же времени прошло с тех пор, как Маргарита отправилась вслед за ним. Первое время она чувствовала себя более чем прекрасно. Наконец, французская принцесса могла вздохнуть полной грудью – она испытала долгожданную свободу, которой ей так не хватало в Париже. Выученная речь, заранее продуманные действия и фальшивая улыбка – всё это до смерти ей надоело. И здесь, в свободолюбивой и простой Наварре, Марго надеялась, что новые кавалеры, не дающие прохода, новые развлечения и вольное поведение смогут заполнить звенящую пустоту в груди. Но чуда не случилось. Дорогого Ла Моля заменить не мог никто и ничто. Королева Наваррская очень быстро пожалела о своем решении сбежать вслед за мужем из Парижа, но отступать от принятых ею решений она не имела привычки. Даже мысль о том, чтобы вернуться и взглянуть в осуждающее лицо матери, приводила её в неистовый ужас. Но главное, что ей было до невозможности скучно при дворе в Нераке. Ни мужчины, ни вино, ни танцы – ничего не приносило радости, на которую она так надеялась. Единственное утешение Маргарита получала в книгах – произведения античных философов находили большой отклик в её душе. Не остались в стороне и произведения Макиавелли, которые не просто приоткрывали занавесу в мир грязной политики, но обличали его без всех прикрас. И сейчас она сидела в полном одиночестве, окунаясь в очередной текст о том, как правильно жить эту жизнь. Глаза порядком устали от чтения в темноте при небольшом количестве свечей. Было уже далеко за полночь, но сон никак не шёл. В последнее время у неё появилась привычка не спать по ночам: темное время суток нравилось французской принцессе намного больше дня. Единственными спутниками ночи были лишь луна и звёзды, тогда как днём ей докучали фрейлины и прочие назойливые визитёры. Маргарита тяжело вздохнула и отложила книгу: предложения никак не ложились на душу, навевая лишь тоску. Королева Наваррская туманными глазами взглянула в окно. Вглядываясь в небо, она чувствовала себя такой же одинокой, как та прекрасная луна среди звёзд. Небо сегодня было поразительно чистым, а воздух прохладным. Быть может, она могла бы прогуляться... Но исполнить эту мимолётную мысль Маргарита не смогла, так как на пороге появился нечастый гость её покоев. – Генрих?.. Что случилось? – несколько удивлённо уточнила она, пока супруг, пожирая её взглядом, ставил на столик вино. В её образе не было ничего необычного. Светлые кудри, как всегда, были идеально завиты и уложены в прическу, алые губы подведены кармином, а на благородной шее красовалось дорогое колье. Но даже через этот невозмутимый образ Наваррский улавливал исходившую от неё грусть, которая порядком стала пугать его. Взгляд чистых небесно-голубых глаз был слишком безразличным ко всему. Раньше, смотря в глаза супруги, он часто трепетал, ведь видел тот опасливый огонёк, который поблескивал в глазах недружелюбно настроенной тещи. Генрих не раз приходил к умозаключению, что Маргарита унаследовала от матери гораздо больше, чем всем казалось. Сейчас же, вместо этого огонька в глубинах двух омутов была лишь безграничная печаль. – Я думаю, – уклончиво ответил он, – что моя прекрасная супруга не откажется выпить в моей компании пару-тройку бокалов Анжуйского? Не дожидаясь ответа, он откупорил бутылку. Принцесса покрутила в холеной ручке врученный ей бокал с напитком и с иронией усмехнулась Беарнцу. – А как же ваша голубка Фоссэз и прочие барышни? Разве не с ними вы должны коротать счастливые вечера и ночи? Терпкое вино отдало горечью на мягких губах, а после приятно согрело тело и душу. Она не была из тех, кто топил печаль в вине, но не могла не признать его благоприятного эффекта. – А как же ваш месье де Тюренн? – с улыбкой парировал Наваррский, наливая пьянящую жидкость уже себе. – И всё же сейчас вы не с ним, как и я не с Фоссэз. – Вино, свечи... Романтично до не́льзя, – с издёвкой ответила та, рукой, однако, приглашая сесть рядом. Наваррский с какой-то детской радостью уселся рядом, пригубив немного из бокала. Он молча смотрел на супругу, которая ожидала, когда тот сблаговолит сказать о цели своего визита. Он давно уже не посещал её покоев, чего та и не просила, а значит, у него была весомая причина заявиться посреди ночи. Беарнец всё ещё молчал с глуповатой улыбкой на лице, на что королева Наваррская фыркнула: – Не томите! Что опять случилось? Вы пришли меня задобрить, потому что у очередной дамы роды, а вам важна её честь? – выпалила она. – Что?.. Нет, как вы могли подумать такое? – с видом невинного ягнёнка ответил тот. Через мгновение его взгляд стал серьёзным, и он наконец снял привычную маску шута, заговорив: – Маргарита, я не держу вас как пленницу... Я вижу, что вы несчастны и вовсе не желаю этого... Я понимаю, что Наварра далека от ваших мечтаний, – Генрих накрыл её вечно холодную ладонь своей теплой. – Но мне больше нечего вам предложить. Вы вольны ехать в Париж или в свои владения в любое время, я не посчитаю это оскорблением. – Ведь, в сущности, вы всегда были лишь избалованным ребёнком, привыкшим к почестям и лести! Наваррский рассмеялся, а она возмущенно опешила от такой точной оценки её личности. Маргарита была словно цветущая буйным цветом роза среди изящного блеска французского двора, которую сорвали, выбросив в грязную Наварру. Это место было домом для Генриха, но для французской принцессы не больше чем помойная яма. Видно, её душевное состояние было слишком заметно, ибо Генрих не стал бы просто так беспокоиться и предлагать ей уехать. – Вы пришли, чтобы оскорбить меня? – чуть помолчав, ответила Марго на этот короткий пассаж мужа. – Нет, помилуй Бог, нет! Как раз наоборот. Меня беспокоит ваше состояние... Если бы я мог чем-то помочь... Маргарита отставила свой бокал и отошла к окну. Она никогда не любила навязчивой заботы и сейчас была готова разрыдаться от того, как жалко она выглядит со стороны, что Наваррский был даже готов отпустить её. – Вы ничем не можете мне помочь! Никто мне не помог, когда я истинно в этом нуждалась! – та закрыла лицо рукой и всхлипнула. Обида на мужа, на мать, на всех – в одночасье воспылала в ней с новой силой. Генрих растерянно обнял её сзади, чувствуя, как она дрожит. Он не выносил женских слёз и старался всегда утешить дам. Не просто так, будучи любимцем женщин, Наваррский всегда знал, что сказать, пообещать, сделать, чтобы вмиг прелестные глазки засияли, но сейчас нужные слова никак не приходили в голову. – Маргарита... Я... Я знаю, что... – Ничего вы не знаете! – принцесса прервала попытки связать слова в предложения и обернулась, судорожно впиваясь ноготками в его грудь. – Никто меня не любил, как он! Никто! Если вы видите, как я несчастна, зачем приходите!? Зачем? Если бы я хотела, меня бы давно не было здесь! Тот стал целовать солёные дорожки слёз с её щек, ласково гладя по голове. – Я хочу утешить тебя... – шептал Наваррский, пока Марго слабо билась кулачками. Она знала, к чему всё идёт, и пыталась остановить его. – Нет, не надо! Оставь меня... – таким же шепотом ответила она, чувствуя, как тело отвечает желанием на его поцелуи. Меньше всего ей хотелось потом сгорать от стыда за свою беспомощность и глупые слёзы, которые словно по волшебству прекратились, как только Генрих приласкал её. Но он не остановился, а лишь с жаром впился ей в губы, хватаясь за налитую грудь. И Маргарита поддалась, приглушённо застонав в ответ. Поддалась на встречу его рукам, как тогда, в Лувре, когда молилась о спасении дорогого Ла Моля. Он, как и тогда, целовал её со страстью, пока королева Наваррская искала утешения своему изранённому сердцу в объятиях того. Она не любила его, но целовала, извиваясь на белых простынях под напором рук и пьянящих не хуже вина губ. Они были скорее друзьями по несчастью, чем влюблёнными. По-настоящему она любила лишь однажды. Любила чутко, пылко и страстно. Любовь, в общем-то, всегда была у неё одна, но её отголоски продолжали тлеть в груди, потому свою оставшуюся страсть она тратила на тех, кто был хоть немного смазлив. Наваррский был не только смазлив, он помогал ей забыться. Забыться от всех бед. – Ты прекраснее любой из тех женщин, что я видел... Твои руки, твои плечи... – целовал утончённые ключицы тот. Она ни капельки не верила в сладкие речи, которые он шептал, с силой вбиваясь в белоснежные бедра, но выгибалась навстречу, чувствуя жар не только в теле, но и в сердце. Густые волосы волнами спадали на подушки, ноги сцепились за спиной мужчины, а нежные руки легли на плечи, совсем не нежно впиваясь острыми ноготками. Ей было хорошо. Впервые за много-много дней – хорошо. Поддавшись яркой и удушливой волне удовольствия, она вскрикнула, едва не подпрыгнув, а следом обессиленно откинулась на спину, часто дыша. Через несколько секунд Наваррский замер над ней, входя последний раз, а после лег рядом. – Я приду завтра?.. – хрипло дышал тот, вглядываясь в догорающие на столике свечи и поглаживая свою королеву по благородной спине. – Приходи навсегда, – в полудреме ответила она, засыпая от приятной истомы в нежных объятиях мужа.