Теория Большого Взрыва.

Помню я рисовал картины. Любил использовать тысячи разных красок. Красные, малиновые, сиреневые, голубые, жёлтые, синие, я помню яркий аквамарин, белый. В твоём образе я использовал сотни разных цветов. Особенно красный. Персиковый. Малиновый. В тот день я был слишком уж увлечён. Я пылал божественной страстью, пальцем вырисовывал дерево наших роз. Ты сказал, что уезжаешь. Командировка. Два месяца кажется. Сказал, что после очень сильно хотел бы со мной увидеться. Может кафе или ресторан. Я сказал: да-да конечно, как только приедешь так сразу. Я даже на тебя не обернулся. Ты стоял с какой-то в глазах прощальной грустью. Я не видел, но я это чувствовал. Ещё пару минут. Да. Наблюдал как я вывожу на холсте слова. Вырисовываю радость или прощение. Ты тихо развернулся и ушёл. Больше. Мы никогда не виделись. Разве что я стоял на кладбище с букетом твоих любимых цветов. Ты любил розы. Очень красивые. Алые. Как твои поцелуи, когда-то давно до того как мы с тобой разошлись. Потом снова сошлись, потом опять разошлись. А потом ты так страстно мечтал снова однажды меня поцеловать, а я всё никак тебе не давался. Жалел ли я стоя у твоей могилы, что мы так и не коснулись друг друга тогда? И нет и да. Смог бы я тогда поцеловать тебя на прощание? И нет и да. Больно ли мне до сих пор? И нет и да. Но. С тех пор я больше не могу рисовать, Люцифер.

***

Помню мы собирались с тобой вдвоём. Я любил играть на гитаре. Брынь-брынь-брынь брал я нижний аккорд. Тебе нравилось как я пою. Ты приходил просто послушать, стеснялся, но иногда подпевал. Я всегда защищал тебя, когда никто не видел. Не было тыла надёжнее меня. Кофе. Сигареты. Шоколадный кекс. Охуительный секс в ванной. Твои приставания, улыбки в полную широту твоего рта. Звонкий-звонкий смех. Моё сердце пело. Поцелуй в лоб, поправляешь галстук. Мне сорок четыре. Я самый страстный. Из этой земной жизни человек. Сериальчики. Поцелуй в щёчку. Касание твоей руки по скуле. Шепчешь, что завтра закончишь ровно в девять — я улыбаюсь тебе. Понедельник. Прерванная смс-ка. Я кажется забыл сказать с утра, что очень тебя люблю. Ставлю свечу. Михаэль. В храме. На кладбище. С тех пор больше не сочиняю песен и не пою, моя радость. С тех пор больше не помню, зачем я живу. Ноты не те, музыка слишком грустная. Я не верю в Бога, но верит ли Бог в меня? Где найти силы? Как дальше жить без тебя? Мой ясный солнечный свет?

***

Помню мы встретились в спешке в автобусе. У тебя выпали эти как их там. Ты называл их… Отброски? Ты постоянно кого-то рисовал в метро. Набрасывал, хмуря взгляд. Суетился. Я предложил выпить кофе. Потом было вино. Стал под шофе тебе снова напевать песни. Ты рисовал моё лицо. Рука дрогнет бывает, тебе кажется помнишь. Я украдкой взглядом тебе подброшу стихи. Ты куда-то бежишь постоянно… я снова купил гитару. Не помню аккорды. Красиво брынчит. Ты снова рисуешь лес. Снова рисуешь эти лица. Свет. Скользит по твоим голубым глазам. Я улыбаюсь, боюсь говорить с тобой рядом. Неловко опять достаю гитару. Пальцы не помнят, голова помнит напев. Ты рисуешь мои глаза. И зачем-то алые розы. Я заварил тебе кофе. Может выпьем после глинтвейн? Поставлю музыку. Мои руки играют чушь, голос меня больше не слушается. Ты сжимаешь в руке карандаш. Словно пульс. Тебе тоже твои картины больше не нравятся. Я смеюсь. Или плачу. Не знаю. Так станется. Сигарета в моих руках. Серые дни за окном. Я купил тебе кружку радужную. Вид у тебя конечно как у отцвётшего синего тюльпана — пострадостный. Золотистым вывожу слово «любовь». Дальше будет наверное легче. Иногда слышу как ты тихо плачешь (поёшь) о чём-то своём. Приготовлю коктейль. Залью что по крепче. Напишу тебе снова стихи. Посидим до рассвета вдвоём?

***

Помню кофе с оттенком краски. Масленной, клубнично-малиновой ласки. Рука к руке. Голос к голосу. Помню ты научил меня снова петь. У меня совсем не было голоса. Ты смеёшься, протягиваешь пачку сигарет, руки трясутся, вместе с голосом. «Ты просто всё забыл, Михаэль!» Готовлю сегодня пирожные. Кисти и краски как всегда при себе. Мне кажется я и это забыл в тебе. Растерял наше последнее приключение. Бесконечно я падал сквозь это стремление. На языке пустота. В ушах гул. В голове постоянное сопротивление. У меня постоянно мигрень. Каждый день, Люцифер, каждый день. Я нашёл у тебя под кроватью гитару. Красиво брынчит, взял себе. Прячешь свои стихи как всегда старые. Руки мечтаешь целовать только мне. У меня улыбка до самых ушей, когда наконец слышу твой голос. Всё стою у двери прижавшись ухом. Подслушиваю. Тебя не тревожу. Заслушаюсь. Два какао без сахара. Сладкая-сладкая жизнь. День на десятый я снова беру в руки кисть. Голова моя как галоша или каска после войны дырявая. Я путаю красный с синим. Зелёный вывожу вместо алого. Ты тихо подглядываешь сквозь щель. Губы свои облизываешь. Ах! Я же всё чувствую. Вместо красного нарисую сиреневый цвет. Твоя любовь ярко оранжево-ананасная. С привкусом наших общих слёз. (Грёз) Смеялся вчера от радости. Ты мне принёс цветок. Кажется Василёк. У меня на губах была фиолетовая, ты приблизился ко мне и на твоих губах стала оранжево-ярко светлая. Улыбаешься мне до оскала. Смеёшься так, что аж пополам. Достаёшь наконец гитару. И играешь, не попадая в такт. Кисти я выкинул куда подальше. Пальцы в краске, все стены в белом. Достал тюбик, ты входишь в мой храм. Все предметы священны. Вся мебель фиолетово-лимоная с привкусом огненых скал. На потолке куча надписей, на холсте твоё имя и кровь. Ты качаешь головой и скалишься. Наклоняешься к уху, тихо шепчешь: «Мне тоже больно, моя любовь. Похорони меня старого. И тогда я воскресну вновь.» По щекам слёзы, рисую букеты алых роз. Я до тебя ещё не дорос. Ты шепчешь: «нет, Михаэль, перерос. Ты давно меня перерос!» Пальцы сжимают кисть, твоя рука всегда рядом — сверху. Я нарисую слово «любовь». Вспомнить бы ради чего я рождался снова? Вспомнить бы почему свет теперь тёплый, а тени стали холоднее и жёстче. Когда ещё до рождения: всё было с точности по-другому. Разогрею нам пиццу на двоих. Голос мой аж притих. Кисти сложил в стаканчик. Касаюсь стены пальцем, ты смеёшься как будто целую в бровь. Проведёшь по столу языком — я закачу глаза от твоей страсти. Вчера между нами был дождь, в воскресенье назрел шторм, ветер задул, повсюду был гул, а затем Я коснулся руки твоей и взошло солнце. Любви моей и твоей эшафот. Я нарисую тебе богиню Эриду, ты мне зачем-то споёшь про Эверест. Я видел закаты. Наши с тобой откаты. Почти отпустил тебя на последок. На устах вопрос: Бог ли я, Бог ли ты? Ты развернешься следом. «Если и боги, тогда два Бывших, мой Михаил».

***

Помню я рисовал картины. Любил использовать тысячи разных красок. Красные, малиновые, сиреневые, голубые, жёлтые, синие, я помню яркий аквамарин, белый. В твоём образе я использовал сотни разных цветов. Особенно красный. Персиковый. Малиновый. В тот день я был слишком уж увлечён. Я пылал божественной страстью, пальцем вырисовывал дерево наших роз. Ты сказал, что уезжаешь. Командировка. Два месяца кажется. Сказал, что после очень сильно хотел бы со мной увидеться. Может кафе или ресторан. Я сказал: да-да конечно, как только приедешь так сразу. Я даже на тебя не обернулся. Ты стоял с какой-то в глазах прощальной грустью. Я не видел, но я это чувствовал. Ещё пару минут. Да. Наблюдал как я вывожу на холсте слова. Вырисовываю радость или прощение. Ты тихо развернулся и ушёл. Ещё пару мгновений я пялил тупо в холст. По щеке скользнуло знание. Мой рот полон не прожитых наших с тобою слёз. Не прожитых свиданий. Грёз. Холст мой полон только усопших роз. Всего мгновение или секунда: я разворачиваюсь. Ловлю твою руку, на переходе, возле лестницы. Сбитое дыхание. Сердце вот-вот выпрыгнет. Взгляд у меня такой ошарашенный-ошарашенный. Ощущение будто бы я задохнусь. Всё горло сковывает чем-то раскалённым и жидким как тягучий металл. Твои руки по щекам, глаза суетливые, вопросы на губах. Так не хочу тебя отпускать! Ты бы знал. Так не хочу снова делать вид, что мне безразлично твоё касание. Явление. ОСНОВАНИЕ. Я был бы не против увидеться снова. В кафе, на улице, у знакомых. Я. Скучал-нескучал. Сотню раз. Нет. Тысячи. Разочаровался в касаниях собственной головы, пальцев, внутренностях. Думал. Умру от твоих поцелуев. Губ. Думал и я губителен. Я точно такой же в очереди на… …виселицу. С пистолетом в руках убиваю себя во снах. Я. Устал так. Я безумно-безумно устал так. Бесконечно тебя терять. Я. Может по чашечке кофе, Люцифер? Или ты всё-таки любишь чай?

***

Помню мы собирались с тобой вдвоём. Я любил играть на гитаре. Брынь-брынь-брынь брал я нижний аккорд. Тебе нравилось как я пою. Ты приходил просто послушать, стеснялся, но иногда подпевал. Я всегда защищал тебя, когда никто не видел. Не было тыла надёжнее меня. Кофе. Сигареты. Шоколадный кекс. Охуительный секс в ванной. Твои приставания, улыбки в полную широту твоего рта. Звонкий-звонкий смех. Моё сердце пело. Поцелуй в лоб, поправляешь галстук. Мне сорок четыре. Я самый страстный. Из этой земной жизни человек. Сериальчики. Поцелуй в щёчку. Касание твоей руки по скуле. Шепчешь, что завтра закончишь ровно в девять — я улыбаюсь тебе. Понедельник. Что-то стреляет ровно по сердцу, так что хочется в миг завыть. Ты суетливо сжимаешь мои руки в прихожей. Взгляд мечется. Припоминаю что-то в своей голове. «Увидимся вечером?» Улыбнёшься спокойно. Я всё никак не могу подобрать слова. Всю жизнь делал не правильно, всё было в моей жизни не так. Стыд как любовь разъедает на двое сердце. Я сберёг тебя или всё же не смог? Твои руки такие мягкие. Твои губы как всегда длань небесного Рая Бога. Я всё стою у порога, переминаюсь с ноги на ногу. Переживаю. В чём я нуждаюсь совсем я не знаю. Да и позволено мне? Выйдешь хлопнешь той дверцей. Уставишься ровно в мои глаза. Я. Пропаду на твоих устах. Я. Растворюсь в твоём дыхании Божием. Я коснусь пальцев и мне. Больше не надо Рая. В руках твоих я всегда утопаю, я всегда… …так до безумия любил тебя, Михаэль. Так Любил, что забыл, кем сам я себе являюсь. Я… Руки нежные по моей щеке, шёпот тысячи тысяч голосов. «Может чашечку чая?» «При условии если мы оба вдвоём опоздаем…» Взгляд, улыбка, ты никуда не торопишься. Времени больше нет. «Куда же мы с тобой опоздаем?» «…на свою, любовь моя, смерть».

***

Помню я рисовал картины. Любил использовать тысячи разных красок. Красные, малиновые, сиреневые, голубые, жёлтые, синие, я помню яркий аквамарин, белый. В твоём образе я использовал сотни разных цветов. Особенно красный. Персиковый. Малиновый. В тот день я был слишком уж увлечён. Я пылал божественной страстью, пальцем вырисовывал дерево наших роз. Ты сказал, что уезжаешь. Командировка. Два месяца кажется. Сказал, что после очень сильно хотел бы со мной увидеться. Может кафе или ресторан. Я сказал: да-да конечно, как только приедешь так… сразу. Я резко остановился. Замер, опустил свои пальцы. Обернулся. В глазах моих застыл ужас до самого-самого Естества. Ты тоже замер, очень внимательно всмотрелся. «Что-то не так?» Я опустил глаза. Всего на мгновение. Может дольше. Ноги тронулись как-то сами, загрёб я тебя руками и пару минут, прижав к самому сердцу, просто скрёб пальцами по ткани. Всё не мог никак надышаться. Тобой. И хотелось сжаться. Пальцы ответно коснулись спины, удивлённый возглас: «Ты чего, Михаил?» Помню-непомню. Все мысли врознь. В горле комом встало как кость и. Я больше не ведал, что я творю. Целовал в скулу. Целовал в губу. И бесконечно плакал. Целовал, выл, рыдал и плакал. Ты нежно смахивал каждую мою шальную слезу. От чего-то светился. Прикрыл глаза, позволил стечь паре капель. Провёл пальцами по щекам, гладил нежно меня руками по волосам, улыбался, коснулся губами кожи. Дыхание ровное-ровное. Как ветер по листьям. Покой на душе. Ах, коснись же губами меня наконец уже, я стану твоими цветами. Только коснись Люцифер меня, своими губами. Нарисую нам домик у самого синего озера, вселеную, звёзды и ореолы. Буду нарциссом в твоих руках, алыми розами расцвету. Я нарисую нам до самых Небес замок. Всё что угодно, любовь моя, пока ты смотришь так на меня. И даже когда не смотришь я. Всё равно нарисую лодку, закат, предрасветной изнеженой суеты. Я нарисую «любовь» солнцем, «надежду» выведу в осторовок нашей мечты. И «вера» застынет дыханием у нас на губах. Я. Тебя поцелую первым. Робко так. Еле заметно. Смущенно оглядываясь по сторонам. На секунду лишь отстранился. Ты наклонился ко мне очень близко и… страстно и долго меня целовал. Два сердца впредь бились ровно в один такт. Время медленно вернулось назад.

***

Помню мы собирались с тобой вдвоём. Я любил играть на гитаре. Брынь-брынь-брынь брал я нижний аккорд. Тебе нравилось как я пою. Ты приходил просто послушать, стеснялся, но иногда подпевал. Я всегда защищал тебя, когда никто не видел. Не было тыла надёжнее меня. Кофе. Сигареты. Шоколадный кекс. Охуительный секс в ванной. Твои приставания, улыбки в полную широту твоего рта. Звонкий-звонкий смех. Моё сердце пело. Поцелуй в лоб, поправляешь галстук. Мне сорок четыре. Я самый страстный. Из этой земной жизни человек. Сериальчики. Поцелуй в щёчку. Касание твоей руки по скуле. Шепчешь, что завтра закончишь ровно в девять — я улыбаюсь тебе. На сердце горечь, от страсти ли, от усталости ли? Кто же из нас двоих не вернётся? Ждал твоего звонка вечность, сам всё стеснялся набрать тебя, думал мешаю. Всю жизнь только и делаю, что мешаю. Не убедительный. Не утвердительный. Может если бы нас поменять местами, я… Поцелуешь в щёку, проведёшь, заведёшь пару красных выбившихся из-под общей картины прядей за моё ухо. И будешь мне улыбаться, пока я не растаю. А я всегда таю. Ах, Михаэль, с тобой я всегда таю. Где вариант с покоем на сердце, где вариант быть уверенным в завтрашнем дне? Я бы однажды остановил эту вечность, замер, завис, не заснуть не проснуться. Ты тихо у самого уха прошепчешь: «Это иллюзия, что кто-то из нас не вернётся. Чистой воды че-пу-ха. Обманка твоего подсознания, мозга, нам не нужны даже тела, лишь ощущение пальцев по коже, голоса рядом и обоюдного естества. Сердцем прочувствуй, отпускай мозги и будет всё так, как хочешь ты… …если конечно нуждаемся в этом мы оба одновременно» И. Завтра не будет этого сумасшедшего лета, смою вином эту закольцованую, никогда не скончаемую Суть Нового Света. В понедельник наступит весна. Сакура расцветёт, розовым станет Небо. Будем смотреть на рассветы, твои и мои Михаил, ну а вечером уснём под закаты. День на десятый возьму я гитару, зажму наши с тобою лады, побрынчим на последок, с тобой, без тебя снова сыграю любви нашей на бис. Придумаю эпитафию нашей предбудничной суеты. Я давно разучился рождаться, ты всё никак не можешь по-настоящему умереть. Поменяем местами время? Подменим ту старую Суть? Или мы можем вернуться к Истоку. И перезапустить сам Путь.

***

Кофе. Две сигареты. У тебя мандариновый чизкейк. Завтра уходит последний рейс. Не забудь билеты. Паспорт. Снилс. Забронируй отель на утро понедельника. 21-го числа. Две тысячи эного года. Что для тебя свобода? Поцелуй украдкой за чашкой латте, пенка тает возле моих губ. Был ли я слишком груб, целуя своё огнестрельное солнце? Был ли я слишком скуп? Перебирая пальцы твоей руки в моей. Я отпуска уже не видел вечность, Люцифер, а этого мира более миллиарда лет. Смеёшься, смахнёшь пару фраз, лёгкой ладонью моей. По взгляду вижу: затрахался, устал объяснять, и любить это блядство тоже. Очень сильно хотел бы сказать: я, мой ясный свет, не отдыхал примерно столько же. Клетка сомкнёться у сердца у меня в голове, на губах осядет печаль. Я бы лёг в море солнцем, растворился волной о песочный берег, просочился бы сквозь пальцы твоих, моя любовь, рук. Ты так же ожидаешь исхода. Коснуться уже наконец-то меня вслух.