Завтра не наступит

      Ян не говорит о том, через что прошёл за эти три года, а Дмитрий не спрашивает. Нет времени на воспоминания о прошлом, когда не знаешь, наступит ли новый день. Наверное, именно это осознание подтолкнуло Яна снова игриво улыбаться мужчине, как до Апокалипсиса, а Дмитрия — снова поддаться его обаянию, не прячась за щитом из вины и недоверия. Он, конечно, винит себя и не может довериться, как раньше, но это не мешает рукам бездумно блуждать по спине, прижимая ближе к себе.       Ян пахнет табаком и сырой землёй. Зарываясь носом в длинную шею, Дмитрий думает, что так пахнут могилы — его могила уж точно. Только губят не шесть футов вниз, а пара дюймов вверх — чтобы прижаться к чужому рту. Губы Яна сухие и потрескавшиеся, но удивительно мягкие, их невозможно не прикусывать, раздирая едва зажившие трещинки, особенно когда Ян рвано выдыхает в поцелуй и вплетается пальцами в волосы, одобряя острые порывы.       Пыльный диван в заброшенных апартаментах Нью-Йорка в разгар апокалипсиса — не место и не время, но другого может не быть, поэтому они без лишних, способных только всё испортить слов поддаются вспыхнувшей спустя столько лет страсти. Приправленная разлукой, тянущим чувством предательства и обоюдным подозрением — теперь она только горячее и слаще. Будоражит уже одна мысль о том, что та рука, которая сейчас скользит Дмитрию под майку, завтра может воткнуть в него нож, что его собственные губы, которые сейчас жадно исследуют шею, завтра могут её перегрызть, если во второй раз удача не спасёт от заражения. Судя по шрамам Яна, его удача спасала много раз, но Дмитрия неожиданно злит мысль о том, что его посмел кусать кто-то другой, и он яростнее впивается в плечо сквозь бинты.       Он знает, что чужие руки потеряли чувствительность — и даже догадывается о причинах, однако Ян не говорит, а Дмитрий не спрашивает, — но это не значит, что Ян не испытывает эмоций от его действий. Дмитрий не отрывает взгляд от Яна, пока разматывает бинты. Раскрасневшееся то ли в вожделении, то ли в смущении лицо. Озорные блики из-под полуприкрытых век. Закушенная губа. Дмитрий поддаётся жадно-требовательному порыву, отвлекается от бинтов, чтобы прикусить эту губу самому. Никто не смеет навредить Яну. Никто, кроме Дмитрия. Монополия на причинение боли и распаливание во взгляде отчаяния и ненависти. Только для него, только из-за него. Абсолютно нездоровая, жуткая, но такая навязчивая мысль. Дмитрию по должности положено защищать, но с Яном быть правильным, как по регламентам и социальным нормам, не получается. Получается быть собой. Сломанным, жадным, обнажённым самыми мрачными сторонами души. Вопрос о принятии не стоит — зелёные глаза сверкают почти демонически, не просто одобряя, но утягивая в омут, позволяя истязать губы, вскрывая до нежной плоти.       Бинты развязывает вслепую, не отрываясь от горячего рта. Дмитрий одновременно хочет и не хочет смотреть на его руки. Хочет — потому что желает Яна, всего, целиком, до дна и без остатка. Не хочет — потому что знает, что увидит там, знает, что разозлится.       Грязные серые бинты — с инициалами ещё с «Сибири» — и руки бледные-бледные. Белее только шрамы.       Семь. Семь чёртовых укусов. И этот чёртов шрам на щеке.       Ни один шрам не делает Яна уродливым. Но каждый делает его Яном. Не тем игривым юношей до Апокалипсиса, который смеялся с Павлом и кидал кокетливые взгляды на Дмитрия, а хитрым мужчиной, который три года выживал, пока мир катился в ад. В зелёных глазах всё так же пылает азарт, но теперь не вдохновлённый, а расчётливый. Ян не говорит, на каком шраме юношеская беспечность во взгляде уступила отчаянию, а на каком оно сменилось циничностью, а Дмитрий не спрашивает. Потому что в его глазах, наверное, тоже сейчас совсем не те же блики, что три года назад, и он не знает, какая по счёту рана или смерть изменила их. Пожалуй, точкой старта для обоих стало убийство Павла, но они не говорят и не спрашивают о прошлом.       Ян тянет руки, чтобы обхватить за плечи, увлечь в новый поцелуй, но Дмитрий только мажет языком по губам, чтобы скользнуть левее, коснуться расходящегося дальше уголка, провести по багряной лунке к скобам. Конечно, он не залечит рану, но хочет слизать её историю, распробовать, как она изменила Яна. Рваная плоть — невероятно нежная. Думать, что за этим бархатным ощущением стоит мучительная боль, странно. Дмитрий не хочет об этом думать, но мысли плывут против течения его воли. Он почти наяву видит, как когти отродья впиваются в лицо, полосуя щёку пополам, и проводит языком нежно-нежно, будто может забрать старую боль. Цепляет скобы, срывая с чужих губ резкий выдох. Оставляет короткие поцелуи на каждом ответвлении затянувшейся раны и наконец отдаляется, чтобы заглянуть в глаза.       Но Ян подаётся вперёд и теперь сам касается языком шрама над губой Дмитрия. Наверное, им движут те же мысли и желания. Прикосновение напоминает о том, как нож мародёра прошёлся в опасной близости от глаза, зацепив лишь губу. Лезвие было холодным и острым, а язык Яна, напротив, горячий и мягкий, и каждая секунда боли от ранения стоила того, чтобы ощутить это влажное касание.       Дмитрий отбирает инициативу, цепляет зубами подбородок и спускается к шее. Жадно впивается в горло сквозь высокий воротник, но хочется ближе, губами к коже, отмечая следами, и Дмитрий нетерпеливо тянет безрукавку вверх.       На счету каждая минута. В любой момент может произойти нападение, или кто-то войдёт в комнату, или начнётся очередной апокалипсис. Но Дмитрий намерен уделить внимание каждому сантиметру длинной шеи, несмотря ни на что. Пусть хоть здание начнёт рушиться — если это его последний шанс коснуться Яна, он воспользуется им по максимуму. В конце концов, такой роскоши у него не было три года.       Прикусывает артерию и задерживается на ней языком, считывая ускоренный пульс. Если бы мог — он бы проник руками в грудную клетку Яна, чтобы прикоснуться к сердцу, ощутить его биение в ладони, убедиться, что так неровно оно бьётся для него одного. Если бы мог — он бы оставил сердце Яна себе, чтобы точно знать, что оно принадлежит ему одному. Но он может только оставлять следы на бледной коже, поэтому покрывает ими шею, целуя и зализывая каждый укус. За воротником безрукавки никто не увидит, но Дмитрий хочет заклеймить Яна не для посторонних. Он хочет утолить собственную жажду обладания. Он хочет, чтобы Ян помнил, кому он принадлежит.       Кажется, это что-то нездоровое, но у них по-другому не может быть. Они сами по-другому не хотят. Яну необязательно об этом говорить, а Дмитрию необязательно спрашивать, потому что за них всё говорят голодные, жадные, торопливые прикосновения губ и рук. Ян сжимает пальцами волосы до боли, не позволяя отдалиться. Дмитрий мнёт ладонями бока до синяков, сбивая чужое дыхание.       Тело Яна гибкое, и сам Ян податливый до одури — в руках Дмитрия словно пластилин. Дмитрий бы слепил из него что-нибудь идеальное, если бы с ума не сходил от каждого изъяна. Каждый хитрый взгляд, каждая едкая колкость, каждое смазанное прикосновение, каждая шершавость затянувшихся ран — прямо в сердце. Если бы мог — он бы оставил сердце Яна себе, потому что его собственное уже давно и безвозвратно отдано Яну. Дмитрий не знает, когда это произошло, и не знает, не пожалеет ли об этом завтра, но это всё не имеет значения. Значение имеет только то, что здесь и сейчас — Ян с ним, извивается в его руках и каждым движением тела просит не останавливаться.       Поместиться на маленьком диване двум взрослым мужчинам — то ещё испытание. Длинными ногами Ян упирается в пол, Дмитрий едва держится за хлипкую, шатающуюся спинку, вдавливая Яна в жёсткий подлокотник. Это наверняка причиняет боль — а у Дмитрия монополия, и он, оторвавшись от зацелованных до кровоподтёков плечей, скользит ладонью по позвоночнику, прижимая ближе к себе.       Спина у Яна удивительно ровная для его роста. Позвонки приятно пересчитывать пальцами. На пояснице они гладкие, но, чем выше поднимается ладонь, тем явнее ощущается каждый из них. Ян обхватывает руками его лицо и втягивает в очередной поцелуй, до крови прикусывая губу, когда пальцы Дмитрия касаются лопаток.       Ян не говорит, откуда на них шрамы, а Дмитрий не спрашивает — только замирает на несколько секунд, чтобы трепетно провести вдоль неровных, бугристых краёв. Он отдаляется ровно настолько, чтобы поймать взгляд зелёных глаз, обжигая дыханием распухшие от поцелуев губы, и без слов спросить разрешения. Ян отводит взгляд, но Дмитрий успевает заметить в нём не озвученный страх. Ничего не говори — поцелуем в щёку. Я ничего не спрошу — мазком языка по мочке уха. Я приму тебя любым — нежно губами вдоль шеи. Каждый шрам, каждая боль, каждый секрет — пальцами по острым лопаткам. Для меня ты всегда просто Ян — зубами в бледный след от укуса над локтем.       Ян шумно выдыхает и позволяет перевернуть себя на живот. Сжимает пальцами подлокотник до треска и даже задерживает дыхание в ожидании.       Кажется, Дмитрий тоже забывает, как дышать.       Бессмертные могут скрывать крылья, но не шрамы от них. В полутьме комнаты затянувшиеся раны выглядят жутко. Болезненно. Невероятно красиво. Оторвать взгляд невозможно, а руки сами тянутся коснуться. Едва ощутимо, трепетно. Ян не говорит, как давно и почему лишился крыльев, а Дмитрий не спрашивает, потому что крылья были когда-то, а сейчас Ян украшен ещё одним отпечатком судьбы. Дмитрия злит, что она посмела заклеймить это прекрасное, длинное, гибкое, самое желанное тело. Парадокс — но именно шрамы делают его ещё более прекрасным. Единственным. Второго такого нет. Для Дмитрия точно.       Он наклоняется вперёд, чтобы провести языком вдоль длинного рубца. Ян вздрагивает, выдыхает сквозь зубы, но выгибает спину навстречу. Губами — каждый миллиметр неровных ран. Влажно, вожделенно. Поддаваясь горячему, безумному, но такому навязчивому желанию, прикусывает лопатку, на самой границе со шрамом. И ещё. И ещё.       Каждый оставленный укус зацелован, зализан. Ян отзывается телом на каждое остро-нежное прикосновение. Может быть, кожа у основания крыльев чувствительна. Дмитрий не знает. Он никогда не касался крыльев бессмертных. Наверное, если бы они были у Яна, Дмитрий бы прикоснулся губами к каждому перу. Но нет никакого «если бы». Есть шрамы и тянущая боль, которую Дмитрий залечивает поцелуями.       Падший ангел или вознесённый демон — Ян не говорит, а Дмитрий не спрашивает, потому что это не имеет значения. Значение имеет то, что сейчас Ян здесь, с ним, с его именем на выдохе и следами укусов на плечах. И если завтра начнётся пожар, да хоть весь мир будет в огне, Дмитрий не будет сожалеть, что погибнет — потому что сейчас он может обнимать Яна, прижимать к себе, выцеловывать каждый шрам, оставлять кровоподтёки на бледной коже, делать его своим.       Ян выворачивается в его руках, едва не скидывая с дивана, но он хочет — глаза в глаза и целовать-целовать-целовать. Дмитрий поддаётся охотно, отвечает жадно — а руки всё скользят по спине, прижимая ближе, стискивая шрамы на лопатках. Ян пахнет табаком и сырой землёй — так пахнут могилы, и Дмитрий закапывает себя в ней — потому что, если его смерть пахнет так, если его смерть дышит так, если его смерть касается губами так, он готов умирать снова и снова.       Дмитрий не знает, сколько времени он терзает чужие губы, деля одно дыхание на двоих. Дмитрий не знает, сколько синяков оставляют его пальцы на бледной коже. Ян не просит останавливаться, а у Дмитрия даже в мыслях нет такого желания. Есть желание вплавить Яна в себя. Есть желание раствориться в нём самому. Есть желание забыть обо всём, что творится вокруг, послать к чёртовой матери апокалипсис, миссию, отродий, отряд и весь грёбаный мир. Желание есть — возможности нет. И приходится отдалиться, чтобы вернуться в суровую реальность, пока не нырнул в омут диких, горячих, алчных желаний с головой.       Глаза в глаза. Несколько долгих секунд — а может, часов. Ян не говорит, что простил, а Дмитрий не спрашивает, может ли доверять. Ян не просит понять, а Дмитрий не обещает спасти. Это всё имело значение когда-то давно — когда не было шрамов на теле и душе. Это всё будет иметь значение когда-нибудь потом — когда челюсть будет сводить от желания зацеловать новые раны, ревностно оставляя поверх них свои следы.       Сейчас — Ян без слов выворачивается в руках Дмитрия так, чтобы оплести его длинными конечностями и уткнуться носом в широкую грудь. Сейчас — Дмитрий без вопросов прижимает Яна ближе, чтобы дать иллюзию спокойствия и безопасности. Будто они снова в Сибири. Будто не было ни апокалипсиса, ни отродий, ни бессмертных. Будто однажды всё это закончится.       Прошлое не изменить. Будущее не определено. Для Дмитрия есть здесь и сейчас — где он рядом с Яном и думает о том, какими были бы крылья Яна, если бы их не вырвали, о том, что, если бы у него самого были крылья, он бы укрыл Яна от любого ужаса и боли. Но нет никакого «если бы». Есть пыльный диван в заброшенных апартаментах Нью-Йорка в разгар апокалипсиса. Есть сплетённые ноги и прижимающие друг к другу руки. Есть неозвученное, но витающее вокруг обоюдное желание остановить этот момент навсегда.       Вымотанный тяжёлым днём и шквалом эмоций, Ян расслабляется в обнимающих и бездумно перебирающих волосы руках, его дыхание замедляется, выравнивается. Дмитрий хотел бы охранять его сон всю ночь, но тогда у него не останется сил защищать Яна днём, и он позволяет себе закрыть глаза, игнорируя крики отродий за окном.       Может быть, утром они не проснутся, но Дмитрию достаточно того, что сегодня они засыпают вместе.