Игры в бога

Габриэль сам себе лжёт. У него не всё в порядке. Всё настолько отвратительно-мерзотно, что, если не закончить начатое прямо сейчас, всё может стать ещё хуже в одночасье. Лучше не станет. Не после того, что произошло совсем недавно. Не после того, как в голове возникла такая простая и лаконичная мысль — «убей» — а через секунду Антонио с разлетевшейся на ошмётки мозга и осколки костей черепа головой выпал из окна прямиком в венецианский Гранд-канал. Всё настолько отвратительно, что дело не только в нападках СМИ, не только в ООН, которые ставят всё с ног на голову и грозятся всеми карами небесными отыметь Overwatch и в хвост, и в гриву, но дело ещё и в том, что его собственное время на исходе. Как там говорила Мойра? Боже, он уже не помнит, что она там говорила, когда внедряла в кровь наноботов, которые должны были хоть как-то поддерживать тело на клеточном уровне и мешать процессу распада. Наверняка сейчас она бы с присущей ей ирландской философией сказала нечто вроде: «Есть всего две вещи, о которых нужно беспокоиться, коммандер Рейес: здоровы вы или больны. Если вы здоровы, то беспокоиться вам не о чем, но, если вы больны, то есть только две вещи, о которых нужно беспокоиться: или вы выздоровеете, или умрете. Если вы выздоровеете, то вам не о чем беспокоиться, но, если вы умрёте, то есть только две вещи, о которых нужно беспокоиться: вы попадёте или в Рай, или в Ад. Если вы попадёте в Рай, то вам не о чем беспокоиться, но если вы попадёте в Ад, то вы, чёрт возьми, будете так заняты, пожимая руки приятелям, что беспокоиться вам будет уже некогда». Разумеется, Мойра так не скажет [для неё наверняка не существует понятий Ада и Рая, для неё существует только наука]. Разумеется, Габриэль не сомневается, что ему прямая дорога в Ад [даже несмотря на то, что в Высшие Силы он никогда и не верил]. Если хочешь сделать что-то хорошо — сделай это сам. Он не сможет этого сделать, не сможет защитить Overwatch, если будет мёртв. У него попросту не осталось никакого другого выхода. В лабораториях доктора О’Доран чище, чем обычно. Не в плане чистоты как таковой, потому что у неё все столы и вся аппаратура всегда находятся в стерильном порядке, но сейчас здесь как-то тише. Давящая тишина. После того, как Blackwatch скомпрометировал сам себя, и теневую структуру отстранили от полевых операций, на этих ярусах лабораторий практически никто не появляется. Ангела так и вовсе никогда не скрывала, что не одобряет методик Мойры. Что касается лаборантов… Мойре не впервой работать одной. Всё было условлено заранее, поэтому Габриэль проходит в помещение абсолютно беспрепятственно [да и карточка доступа позволяет ему пройти абсолютно везде и куда угодно — даже в кабинет страйк-коммандера]. Сегодня Мойра должна закончить начатое: она говорила, что это будет чертовски сложно, но она, вероятно, нашла решение проблемы клеточного распада. С небольшой вероятностью — но большей, чем в пятьдесят процентов, — ей удастся не откатить, но нейтрализовать изменения, вызванные последствиями SEP. Этого Рейесу хватит за глаза. Он уже раздумывал о модификации, которую она ему предложила как бы между прочим. О внедрении наноботов в дробь. Таким образом можно было бы синхронизировать работу наноботов в крови с работой наноботов в дробовиках, разработанных институтом оружейных разработок США. Дробовики не берутся из ниоткуда, им нужен материал, чтобы восстанавливаться вновь, и таким материалом служит поражённая дробью плоть. Мойра предложила пускать материал не только на восстановление оружия после опустошения обойм, но и на восстановление самого Рейеса, на удержание клеточного распада. В первый раз это звучало мерзко. А теперь Рейес задумывается. Это изначально не технология Мойры, это изначальная разработка армии США. Тогда, во время Омнического Кризиса, уже тогда учёным было всё равно на масштаб ущерба, им был важен результат. Если Мойра доработает их технологию — хуже от этого никому не станет. Всё это чертовски сомнительно. На эта сомнительность — единственное, что у него осталось. — Не представляю, как ты собралась это делать, — говорит Габриэль, когда Мойра показывается в поле его зрения, — но если у тебя получится, это будет блядским чудом. От меня что требуется? Всегда есть какие-то условия. К примеру, обезболивающее действует на модифицированный организм суперсолдата очень и очень хреново — значит, ему придётся терпеть и не орать, если боль пересечёт границу терпимой. Да и что она вообще придумала, как она собирается остановить процесс распада? Рейес попросил бы объяснить, но наверняка О’Доран переключится на терминологию чисто медицинского характера, а требовать объяснений — потерять ещё больше времени. Ладно. И не через такое дерьмо проходили. Мойра как раз заканчивает включать оборудование и выкладывает на стерильную поверхность стола ампулы с дополнительными наноботами и ещё несколькими субстанциями — пузырьки без подписей, но метки биологической угрозы на колпачках говорят сами за себя. Габриэля значки биологической опасности не пугают, он сам — чёртова биологическая опасность со всем этим фаршем в крови после SEP. Ему уже давно не важно, какими способами добиваться необходимых целей — и, если придётся лечь на хирургический стол в который уже раз, чтобы продлить себе жизнь на лишний год-два, то он это сделает. Выкинув использованную пару перчаток в урну у стены, Мойра, не торопясь, выходит к ожидающему её Габриэлю; почти даже улыбается при виде командира — вот только улыбка эта может скорее напугать, чем вызвать тёплый отклик. Она выглядит спокойной, практически умиротворённой, но Габриэль разглядывает её с ближнего расстояния и негромко хмыкает, не добавляя ни слова вслух о том, что видит: тени под глазами, свидетельствующие о недостатке сна, некоторое нетерпение, плескающееся в зрачках и на краешке улыбки [столь редкой, что её даже можно назвать непривычной]. Ни ему, ни ей сейчас нелегко, особенно после того, как всю подноготную Blackwatch выставили на всеобщее обозрение [всю — да не всю, большую часть базы данных Габриэль давно засекретил так, что ни у кого к ней доступа нет, кроме него самого, вся база была отделена от основного массива данных Overwatch включая систему связи, и за это стоило бы сказать «спасибо», что ООН отделались лишь санкциями в сторону организации, а не прикрыли всё «от» и «до»]. — С места в карьер, Рейес?.. — ухмыльнувшись, кивает себе за спину — в сторону полностью подготовленного помещения с кучей медоборудования в центре и мусоркой со стулом у дальней стены. — А зачем тянуть? — Рейес слабо жмёт плечами и смотрит в сторону кушетки. — Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим. — Раздевайся по пояс, вещи можешь сложить на стул. — Решив тоже не церемониться в ответ [как будто что-то новое в их научно возвышенных отношениях], О’Доран, в свою очередь, блокирует дверь лабораторий для любого уровня пропуска, кроме наивысшего — с этим позже справится аварийный карантин. Медик не спрашивает у мужчины, знает ли кто-то о том, что он пошёл к ней, следил ли за ним кто-то — это всё мелочи, о которых Габриель как большой мальчик наверняка позаботился и без её параноидального кудахтанья над плечом; особенно учитывая, что Мойра подобным никогда и не пыталась озаботиться. Габриэль, впрочем, никому не сказал, что сегодня идёт сюда. Джек занят [у него наверняка очередная встреча с ООН], Джесси и Гэндзи пока предоставлены сами себе [но всегда находятся на связи — если вдруг понадобятся своему командиру]. Габриэль предполагает, что дело займёт пару часов или около того с учётом профессионализма Мойры, которой явно не привыкать к разного рода медицинским вмешательствам. Рейес проходит к кушетке и останавливается около стула, чтобы стянуть с себя сначала портупею, а затем и верхнюю часть одежды, оставаясь по пояс обнажённым. Он садится и опирается ладонями о край, пока Мойра прикрепляет к телу множество и множество датчиков [проводящий гель холодный, при контакте с кожей начинает течь и холодить ещё больше], и, пока больше нечего делать, наблюдает за тем, как на экранах появляются биометрические данные. — Пульс высоковат. — Можно было бы добавить издевательское «нервничаешь?», если бы ответ на этот вопрос не был априори положительным. Надавив вместо этого холодными пальцами на плечо, Мойра заставляет Рейеса лечь и растянуться на столе, завершая картину на дисплеях показателями с висков. — На этот раз больно не будет. — «Поначалу. А потом ты вряд ли вспомнишь, так что нет смысла предупреждать». Рейес откидывается и вытягивается на столе, делая глубокий вдох, задерживая дыхание на несколько секунд, а потом медленно выдыхая. Это должно помочь успокоить ритм сердцебиения, но это сейчас ни черта не работает. Яркие лампы под потолком слепят, Габриэль недовольно щурится и пытается отвернуться так, чтобы при этом не слишком вертеть головой [к вискам уже тоже подсоединены электроды]. — Не то чтобы меня сильно заботят вопросы боли, — отмечает он между прочим. Игла прокалывает кожу, Рейес даже так чувствует, как холодная жидкость вливается прямо в вену. Она согревается, стоит ей попасть в кровь, но вот этот первое проникновение — самое неприятное. Эта первая ампула — седативное; его О’Доран вкалывает почти без комментариев — лишь поджимая губы недовольно, когда тонкая струйка крови сбегает по локтевому сгибу на белую поверхность стола. С такими показателями свёртываемости ближайшее серьёзное ранение могло бы завершить его блестящую службу. Габриэль видит, что Мойра достаёт ещё какую-то ампулу, но как будто бы медлит, не сразу подносит шприц к сгибу. Эта вторая — биоразлагаемый яд, схожий по действию с тетродотоксином; позволит быстро добиться состояния биологической смерти организма, не повреждая нервную систему. Рейес никогда не спрашивает подробностей, и Мойру это всегда более чем устраивает; игла шприца с токсином уже почти прокалывает кожу, останется лишь надавить на поршень, но женщина замирает на несколько секунд. Не сомневается, но колеблется. Поднимает на командира холодный, непроницаемый взгляд прищуренных глаз и с уверенной ноткой спрашивает: — Габриэль, ты мне доверяешь? — глупый и нерациональный вопрос, но и процедура… необычная. Нетипичная. Негуманная и в буквальном смысле — бесчеловечная. Но как сказать «я собираюсь тебя убить на время» так, чтобы человек не испугался — Мойра не знает; зато понимает, что Рейес — не стандартный кусок подопытного мяса. Если сейчас он спросит — она ответит, просто потому что он достоин знать. Со «стандартными кусками мяса» было как-то проще, а это даже… моральную, мать её, дилемму напоминает. Слышать такой вопрос от Мойры — практически то же самое, что видеть улыбку вместо колкого, но меткого замечания. Габриэль вскидывает на неё взгляд и мимолётно изучает лицо: спокойствие, уверенность, но, в то же самое время, она как будто реально ждёт от него ответа. И что ему сказать? Он с SEP не доверяет учёным, которые сначала делают, а потом думают [так было на программе — всё испытывали, как оказалось, буквально на самих солдатах], но О’Доран не из их числа. Значит, ей действительно надо это слышать. Насколько вмешательство будет кардинальным? — Доверяю, — негромко отвечает он и коротко кивает, чтобы электроды не слетели с висков. — Тебе убивать меня нецелесообразно. «Ну что же, молодец, доктор О’Доран. Просто, кхм, блядь, отлично: и как тебе на вкус врачебная этика?..» — женщина не скрывает кривой и слегка нервной ухмылки в ответ на опрометчивую ремарку про «нецелесообразное убийство»; очевидно, что Габриэль не понимает всего масштаба проблемы — он как истинный и очень хороший, качественный солдат осознаёт свою приближающуюся и неотвратимую смертность, однако, стандартная человеческая логика не способна совместить в одном целом понятия «лечения» и «умерщвления». — Вкратце: как ты остановишь распад? — спрашивает Рейес меж тем. Как бы между делом Мойра поправляет съехавший всё-таки с виска, несмотря на заметно аккуратные движения Рейеса, датчик, касаясь сухой кожи ледяными пальцами, с нездоровым предвкушением ловя себя на мысли, что вскоре обо всех этих мелких недостатках вроде той же сухости можно будет забыть как о чём-то незначительном — идеальному организму это не нужно. У идеального, постоянно регенерирующего организма не будет таких мелких проблем. «Вопрос этики в том, хочет ли организм стать идеальным…» — Мойра молчит какое-то время, отрешённо и холодно [как обычно, в общем-то] рассматривая показания на мониторах; наблюдает за пульсом и активностью мозга, как будто пытается принять рационально верное решение, исходя из фактических данных «подопытного». — Вкратце — ты не так уж и неправ. — Кротко ухмыльнувшись, О’Доран убирает иглу подальше от его руки, подтягивая к себе стул и устраиваясь на нём — почти на уровне медицинской кушетки, на которой располагается её командир. Шприц всё ещё у неё в пальцах — медленно вертит им, словно это обыкновенная ручка, а не смертельный токсин; доктор подаётся вперёд, упираясь локтями в острые коленки, впиваясь в Габриэля цепким, бескомпромиссно строгим взглядом. — Не так уж и неправ — звучит оптимистично. Рейес скрывает нервозность за спокойной интонацией. Мойра тоже не торопится отвечать — всё поправляет какие-то электроды, смотрит на показатели на аппаратуре, ведёт себя так, будто готовится к самому серьёзному разговору в своей жизни. Что же. Габриэль всё равно ни черта не понимает в этих показателях, только на уровне обывателя, которому однажды что-то показали, и он по случайности запомнил. — Распад полностью остановится в одном случае — когда ты умрёшь. — Вздёрнув бровь и наклонив голову в скептическом жесте, Мойра продолжает, не давая мужчине вставить лишнее — особенно сейчас — слово. — А теперь, Рейес, я прошу тебя вспомнить то, что ты сказал минуту назад. Ты мне доверяешь. — Хмурится, поднимает препарат на уровень глаз, слегка покачивая ёмкостью с иглой, заставляя ядовитую жидкость внутри прийти в движение. — Это — препарат, который тебя убьёт. Считай это клинической смертью. Мойра внутренне кривится, но ни на секунду не выдаёт своё снисходительное недовольство внешне: «клиническая смерть» — почти привычное для каждого человека словосочетание, почти что не вызывающее страха или трепета. Более того, О’Доран уверена, что во время прохождения через свои «модификации» ранее сердце Рейеса уже не раз останавливалось и запускалось насильно, так что ему не впервой. Хотя и не в таких масштабах, конечно. — Ты можешь встать и уйти, я тебя не держу. Хотя и не рекомендую как лечащий врач. — Её голос остаётся спокойным, убийственно ровным, как будто она снова отчитывается ему о какой-то миссии, а не рассказывает о том, что его жизнь в любом случае вот-вот прервётся: разница лишь в том, будет ли у этого конца послесловие. — Мы продолжим поддерживающую терапию, но в течение года твоё тело полностью откажет: костный мозг потеряет способность редуцировать белые кровеносные тельца, произойдёт полная демиелинизация нервных окончаний… — махнув свободной рукой, Мойра морщится. — Суть в том, Гейб, что твоё тело разложится ещё до того, как мозг перестанет функционировать. Остановив твою жизнедеятельность сейчас, — поднеся ближе к командиру заветный шприц, она с едва заметным огоньком в глазах продолжает — явно веселее, — мы дадим шанс телу восстановиться, минуя патологические последствия SEP. Никогда ещё, пожалуй, Мойра не «спускалась» до столь подробных объяснений [даже учитывая тот факт, что она и десятой части «научных тонкостей» не озвучила, преподнеся Рейесу сценарий в версии для пятиклассника]; никогда ещё не ощущала такого азарта и одновременно — боязни разочарования. О’Доран даёт ему выбор: встать и умереть через год-полтора, или рискнуть всем [буквально] сейчас, понимая, что сама возможность выбора — факт его существования — ставит под угрозу один из самых феноменальных прорывов в её карьере. Мойре сложно это понять, сложно осознать — во всём этом фарше из слишком сложных человеческих взаимоотношений: один тот факт, что учёная ставит под угрозу свой эксперимент в ситуации, когда этого можно было с лёгкостью избежать, показывает её слабость — показывает проклюнувшееся «что-то» в отношении не просто другого человека [и этим человеком даже не была Циглер] — тестового субъекта. — Решай. — Выпрямившись, доктор с видимым безразличием продолжает держать перед Рейесом тубу с иглой. — Но я уверена в своей работе. Габриэль был готов практически к любому высказыванию кроме того, что ему действительно придётся умереть [пусть даже клинической смертью]. Он знаком с понятием искусственной комы — в такую погружают человека, чтобы дать организму возможность восстановиться после тяжёлых травм или отравления, — но смерть? Насколько смерть поможет в его случае? Мойра уверена в том, что у неё всё получится. У Габриэля нет причин сомневаться — господи, они все столько раз в лицо смерти смотрели, что она для них — старая знакомая, которая до сих пор почему-то в двери не постучала. Проблема немного в другом. Около года. Ему дают около года жизни [существования — посмотрим правде в лицо] до того момента, как организм окончательно откажет. Организм уже отказывает: сначала в мелочах, затем в более существенных проявлениях, которые уже невозможно не замечать [Рейес всё же умудряется скрывать — каким чудом и сам не знает, просто умеет держать лицо и, как бы мерзко это не было, давить на доверие]. Чем может обернуться спонтанное [на самом деле давно продуманное] решение? Нет стопроцентной гарантии, что он очнётся после клинической смерти, может статься и так, что он умрёт по-настоящему, навсегда, и тогда у него не будет даже этого года, чтобы завершить свои дела и, по крайней мере, не сваливать на Джека всё то дерьмо, что происходит вокруг. С другой стороны весов — шанс прожить дольше года, шанс не дать развалить организацию и провести с Джеком больше времени, чем можно предполагать в лучшем случае из вариации ничего_не_делать. Выбор для Рейеса действительно сложный. — Ладно, — тянет Габриэль и переводит взгляд с аппаратуры на Мойру. — Зато без прикрас. Лучше так, чем если бы она принялась придумывать и уверять, что всё отлично. Самое сложное — это решиться и сделать последний шаг в бездну. Габриэля от этого шага останавливает одно: он всё ещё думает о том, что не попрощался на всякий случай с Джеком. — В случае неудачи сможешь списать мою смерть на подставу со стороны Talon? — Габриэль чуть качает головой, прикидывая варианты. Мойра работает хирургически точно, скорее всего она сможет подделать и заключение [если его вдруг затребуют даже несмотря на запреты связанные с SEP], и предоставить убедительный отчёт. Джеку будет больно, но лучше так, чем никак. Габриэль почти что ненавидит себя за это решение. — Просто сделай это, — говорит он, прикрывая глаза. — Постарайся по возможности всё-таки меня не угробить. Труп несподручно прятать до написания более-менее правдоподобного отчёта. Ирландка наблюдает за Рейесом с холодным оттенком во взгляде, за которым маскируется недовольство — самой собой. Она всё равно соврала, всё равно увильнула от реальности: то ли пытаясь — невероятно, но — оградить от правды, то ли подсознательно уменьшая шансы Габриэля на отказ от процедуры. «Клиническая смерть» — это очень слабо сказано, это практически откровенная ложь, если посудить со стороны: его ждёт вполне реальная, с остановкой деятельности мозга — и Мойра не может точно сказать, сколько потребуется его организму времени, чтобы запустить процесс регенерации. Может, десять минут. Может, неделя. Всё, что она сможет в этой ситуации контролировать — это замедлить возможные процессы разложения, чтобы не разрушить формирующие его личность нервные пути в коре, но… — Конечно. — Всё так же холодно отвечает в ответ на просьбу о фальсификации заключения от смерти — в голосе, помимо привычной отрешённости, проскальзывает ещё и нотка раздражения — почти незаметная. О’Доран не любит, когда с порога сомневаются в её работе, но здесь — опять же — ситуация была более, чем исключительная. Настолько, что она и сама ещё до просьбы Рейеса прикидывала подобные варианты на случай… если что-то пойдёт не так. Удивительная херня, на самом деле, учитывая как саму самоуверенность доктора и её, в общем-то, обоснованность. — Начинаем. — Ещё пару секунд потратив на рассматривание лица напротив, женщина ввела иглу в подготовленную и хорошо набухшую вену, щелчком распуская жгут и медленно нажимая на поршень. — Дыши как обычно. Покажется, что ты теряешь сознание. Я буду рядом всё это время. — последняя ремарка лишняя, но Мойра произносит это всё с той же хирургической уверенностью, как будто это медицинская часть всего процесса. Ледяной палец усиливает давление на поршень шприца, инициируя введение токсина в кровеносную систему. Мойре не привыкать убивать. Она хороший агент, она привыкла к потерям на хирургическом столе, она не расценивает чужую жизнь как что-то сакральное. Но сейчас ощущения слишком непривычные — и это отвратительно. Гейб делает последний судорожный вдох — и медицинские мониторы затягиваются в высоком писке: О’Доран раздражённо ударяет ладонью, вырубая следящую за жизнедеятельностью систему. Ещё пара движений — и сверху на тело опускается специальная охлаждающая ткань, от активации которой в помещении становится ещё прохладнее; доктор недовольно поводит плечами, снимая ногой хирургическую каталку со стоппера, и легко перекатывает тело командира в дальнюю часть лаборатории, не освещённую ранее. Включаются специальные сканеры, настроенные на отслеживание наноботов. Последним штрихом Мойра рапортует об утечке биохимического вещества на нижних этажах и включает блокировку лаборатории. 5 ДНЕЙ 4 ЧАСА 23 МИНУТЫ ОТ НАЧАЛА ЭКСПЕРИМЕНТА — Нет. H1Y1 соединился с находящимся в активном состоянии щелочным раствором. — Устало подперев голову в колпаке костюма химзащиты, О’Доран скучающе рассматривает должностные лица отдела безопасности на экране планшета в тёмной лаборатории. — Отправлю вам результаты после обработки. — Махнув рукой в неопределённом направлении, ирландка морщится, как будто съела что-то кислое. — Мне надо экономить энергию. До завтра. Возмущение с той стороны женщина игнорирует — отключает коммуникатор и стягивает с головы ненужный маскарадный костюм, с напряжением поворачиваясь в сторону дальней комнаты. Процесс идёт медленно — раза в два медленнее, чем на симуляции; и пусть О’Доран это предполагала, но… всё-таки хотелось надеяться, что пройдёт всё более гладко. Изоляция лаборатории рассчитана на десять дней, а с текущим темпом… — Cac… Cé chomh fada. — Задержав пальцы на висках, Мойра на несколько мгновений закрывает глаза, вслушиваясь в урчание желудка. Ритмичное пощёлкивание из дальней части лаборатории раздаётся по всему заблокированному этажу, и на доктора действует успокаивающе. Это почти что будущее сердцебиение. 9 ДНЕЙ 14 ЧАСОВ 1 МИНУТА ОТ НАЧАЛА ЭКСПЕРИМЕНТА — Через шесть часов заканчивается режим локдауна, предусмотренный протоколом. Доктор О’Доран, Вы готовы принять группу зачистки? — А похоже на то, что я готова? — Она огрызается, с напряжением потирая переносицу — костюм уже не нужен, для продления карантина Мойра переходит к плану Б: имитации заражения. Серый цвет кожи, одышка, показатели ЭКГ и ЭЭГ, анализ крови — всё это результат хорошо скомбинированных препаратов. Синяки под глазами даже имитировать не пришлось. — Нам нужна информация. Мы можем Вас эвакуировать. — Это уже не Overwatch — сраные миротворцы подключили кого-то со стороны: Мойра кожей чувствует недоверие, что растекается по комнате с каждым словом лощёного ублюдка по ту сторону экрана. — Будьте моим гостем. — Оскалившись, женщина опускает руку, приближаясь к камере, чтобы её собеседник мог хорошенько рассмотреть каждый лопнувший капилляр в её глазах. — Я читала Ваше досье, доктор Бренник. — Голос становится опасно хищным, и О’Доран отстраняется от экрана, выпрямляясь и складывая руки на груди. — У Вас нет опыта работы с вирусами, вызывающими геморрагический синдром. Думаете, справитесь с тем, что создала я?.. Минута тягучего молчания — и Мойра слышит, как по ту сторону кто-то раздражённо фыркает, почти физически ощущает отмашку. — Хер с ней. Хочет сдохнуть — заберём её труп. Приходится маскировать удовлетворение за раздражением, но, стоит экрану погаснуть, как Мойра позволяет себе расслабленно развалиться на стуле. Голова трещит, но она не обращает на это внимание — только поправляет халат да берёт со стола чистые перчатки, разворачиваясь в давно занавешенную часть операционной. Иногда её убитая репутация играет на руку. 13 ДНЕЙ 22 ЧАСА 9 МИНУТ ОТ НАЧАЛА ЭКСПЕРИМЕНТА Её заёбанность не позволяет Мойре насладиться последними приготовлениями к финальной фазе; поэтому доктор просто молча наполняет шприц с адреналиновым коктейлем, медленно повышает температуру на покрывале до комнатной, приподнимает его край, со слегка недовольным выражением лица взглядом пройдясь по сероватой коже. Глупо было думать, что всё пройдёт гладко и без… последствий. Она и сейчас с полной уверенностью не может сказать, что или кто проснётся. Проснётся — это уж точно: работа по восстановлению тела завершена, костный мозг вернулся к удовлетворительной отметке выработки красных кровяных телец, проводимость нейронов отличная — даже… чересчур хорошая. Вряд ли Рейес такой обладал даже после SEP. Помедлив, Мойра откидывает ткань на пол, примеряясь к грудной клетке — и вгоняет иглу между ребер, прямо в сердце. — Габриэль? — громко называет его имя и внимательно следит за мониторами: мозговая активность резко выбивает истерически быстрые «волны», и О’Доран едва успевает выдернуть иглу перед тем, как тело Рейеса сводит судорогой. Возвращение к реальности происходит толчками. Кажется, даже задолго до того, как Мойра вгоняет иглу через грудную клетку прямиком в сердце, чтобы влить в сильнейшую мышцу организма адреналин и заставить его вытолкнуть сознание с границы со смертью ближе к бренному миру. Уже после нейромедиаторы разгоняют систему, и тело выгибает судорогой прямо на лабораторном столе, словно мозг в приступе панической атаки пытается проверить сразу весь функционал и убедиться, что он — как и тело — всё ещё жив и всё ещё держит ситуацию под контролем. Как сквозь вату до сознания пробивается имя. Габриэль? Воздух с шипением входит в лёгкие через плотно сжатые зубы. Мышцы-разгибатели сильнее, Рейса буквально вытянуло по столу, как на дыбе, а потом также медленно отпустило: тело обмякает и расслабляется, зубы разжимаются тоже — вместе с дыханием выходит едва заметная сероватая струйка дыма. Он бы уже прямо сейчас вцепился в край стола, но не делает этого — только открывает глаза и тут же жмурится от бьющего в лицо света лампы. Свет, может быть, и не такой яркий, но непривыкшим глазам пока ещё больно. Сколько прошло времени? Габриэль не уверен, что хочет знать, но знать обязан, как и всё то, что произошло за время его «отсутствия». Уходит ещё около получаса, чтобы организм вернулся к функционированию, достаточному для того, чтобы Рейес смог хотя бы сесть и держаться прямо, смотря на собственные руки. Он даже не может понять, что чувствует. Больше всего ему хочется спросить «какого хера?», потому что ощущения… странные, мягко говоря. его то и дело ведёт, но это ещё полбеды: иногда ему реально кажется, что от кожи отделяются серые частицы чего-то. — Как… прошло? — спрашивает он и едва ли узнаёт собственный голос. Долгое время молчания, нужно как заново учиться пользоваться голосовыми связками. — Долго я… так? Он не видит рядом ни одного монитора со временем, поэтому сам не может узнать число. Если дело ограничилось парой дней, то ещё куда ни шло, это практически идентично времени любой самой распространённой миссии или операции. Если же времени прошло гораздо больше… то придётся придумывать отмазки существеннее. Мойра выглядит дико усталой и отчасти истощённой, Габриэль даже не представляет, сколько ей пришлось сидеть рядом и следить за его состоянием. — Долго. Лаконичный, сухой и жёсткий ответ не соответствовал ситуации и первым ощущениям, которые Мойра должна была испытать после того, как Габриэль сделал первый самостоятельный вдох, после того как данные рваными строчками наперебой начали падать в новый отчёт. После того как он привыкает к новым ощущениям, к тому, что Мойра видит как увеличившиеся числа показателей, а сам Рейес чувствует как что-то непривычно чужеродное. Весьма лаконично и отлично проясняет ситуацию. Габриэль уже собирается высказаться насчёт этого в стиле «долго бывает разное», но, во-первых, ему всё ещё никак не удаётся собрать мысли в кучу, а, во-вторых, Мойра и без того выглядит не так как обычно, чтобы ситуацию можно было отнести к штатным. Доктор даже не расхаживает взад-вперёд, как обычно; она устала, у О’Доран вперед — разговор с комиссией вирусологов, с «начальством», с какими-нибудь очередными экспертами по этике… всё кажется таким несущественным. Мелочным. Не стоящим внимания. Ей только что удалось воскресить человека — вернуть к жизни с прежним нейрологическим профилем, без существенных [заметных] повреждений личности. Но… не всё было так хорошо. Было бы просто, мать его, отлично, если бы перед ней лежал на столе незнакомый кусок мяса, но непонимающе-растерянный взгляд Гейба на его собственные руки Мойра игнорировать не может. Не может отнести в «побочные эффекты» и перевернуть страницу. Страшно сказать — слова подбирает, скрываясь за своим щитом из усталости и разбитости. — Почти две недели. — Пинком отправив в полёт до стены мусорку с уже переработанными следами пребывания Рейеса на этой койке в виде простыней, игл и электродов с его ДНК, женщина безразлично скользит взглядом по тусклому освещению в потолке, опускаясь на металлическую табуретку. — Через несколько часов я сниму блокировку — тебя здесь к тому времени быть уже не должно. — Холодные, словно откушенные острыми зубами слова даются ей с неохотой, а зрачки в разноцветных глазах то и дело останавливают своё бесцельное движение на серой коже её командира. Две недели звучат практически как приговор: Рейес вскидывает неверящий взгляд, но по ответному взгляду понимает, что О’Доран совершенно ни к чему ему врать. Он понимает, что если взглянет на экран, то действительно увидит, что последние четырнадцать дней его жизни просто-напросто исчезли, как будто их никогда и не было. — Две недели… понял. Последнее относится к условиям блокировки лаборатории. За пару часов Габриэлю необходимо прийти в себя, исчезнуть с базы, и, в особенно идеальном случае, появиться спустя некоторое время якобы с миссии. Общая слабость организма, вызванная четырнадцатидневным состоянием мёртвого овоща, должна сыграть на руку и свести лишние вопросы к минимуму. Моррисон наверняка будет пытаться что-то узнать, но и тут можно сослаться на отчёт, предоставить который можно ещё приблизительно через пару-тройку дней. За это время Габриэль успеет придумать, как объяснить собственную пропажу практически на полмесяца. Мойра поняла, какие эффекты вылезли наружу, только когда Рейес полностью очнулся, когда получила сравнение данных за эти грёбаные полчаса. Он слишком долго был мёртв — и в этом была ошибка. Наверное? Она никогда не признается самой себе, никогда даже подумать не посмеет о том, что идея заведомо была провальной — это бред. Она всё рассчитала. Даже его согласие было результатом выверенного воздействия, так ведь? — Ты слишком долго был мёртв. — Хочется закурить. Слова повисают в комнате как лезвие гильотины, и О’Доран это прекрасно понимает: эту фразу можно продолжить по-разному. «И тебя уже не спасти» — и вот это лезвие опускается, отсекает линию сердечного ритма. Но нет, и ирландка не держит драматическую паузу — по тому, как неосознанно она стучит пальцами с непривычно короткими ногтями по столу, можно понять: она подбирает слова. Наверное, это может напугать ещё сильнее, чем самая страшная правда, но сказанная сразу. — Изменения более существенны, чем я предполагала. Наноботы в твоей крови зафиксировали состояние… разложения. Клеточный распад полностью остановился — в этом мы победили. — случайно проскользнувшее «мы» заставляет серый голос Мойры ещё сильнее потускнеть; она слишком сильно истощена даже для того, чтобы контролировать себя, но не может противиться тому, чтобы удовлетворённо ухмыльнуться. Чтобы тут же стереть это выражение с лица. — Ты умираешь. Но тут же восстанавливаешься снова. — Доктор безэмоционально кивает в сторону его пальцев, от которых отделяется едва заметная дымка. — Это не глюк, а продукты переработки наноботов, которые поддерживают в тебе жизнь. Ей плевать, на самом деле, как именно Рейес воспримет эту информацию: психанёт или… расстроится — сильно сказано, конечно. Это победа — всё равно, с какого угла ни посмотри, но почему тогда так хочется просто закурить и заснуть дня на два? Это всё последствия дряни, что она в себя вгоняла последнюю неделю. Другого объяснения нет. О’Доран поднимает взгляд на Габриэля — честный, откровенно заёбанный; он спросит — она ответит. Он «психанёт» — и она даже не станет препятствовать. Он жив — и эта мысль просто должна до него дойти. Раньше, чем догадка о том, что «смерть» — это теперь вообще не про него. Но Габриэль, пожалуй, не готов. Совершенно не готов осознавать, что отделяющаяся серая дымка — это не глюк зрительной функции, восстанавливающейся после долгой темноты. Это, блядь, гораздо хуже, чем в принципе может воспринять мозг рационального и здравомыслящего человека. — Если это отсылка к чудовищу Франкенштейна, то это хреновая отсылка, — произносит Габриэль сквозь зубы практически и сжимает пальцами край стола, на который успел уже сесть. — Давай ещё раз. Что значит «слишком долго был мёртв»? И на чём основывается цикл постоянного восстановления? Голос поразительно спокойный для человека, только-только осознающего, что теперь он каждую секунду своей жизни будет медленно умирать и тут же восстанавливаться вновь. Это совершенно не то, на что он рассчитывал, когда предполагалось остановить распад клеточного уровня организма. В его понимании «остановить» — значит «прекратить», а не сделать цикл перманентно замкнутым. На каком этапе что-то пошло не так? Рейес не берёт во внимание то, что изначально вопрос стоял ребром — ты или выживешь, или не очнёшься вовсе. На этот шаг он пошёл сознательно, предупреждениям внял и все риски, связанные с собственным согласием, принял. Однако… Однако, чёрт возьми, всё конкретно не так, как предполагалось. Мойре хочется стукнуть кулаком об стену, рявкнуть крамольное «не ебу», отправить его отсыпаться нормальным, не-мертвецким сном и самой упасть в медикаментозную кому дня на четыре, но… всё это — продолжение эксперимента. Ни черта ещё не закончено: даже этот разговор — это калибровка эмоционально-когнитивных функций, и поэтому Мойра сжимает пальцы в кулаки, но не заходит дальше своих мыслей — терпеливо [по отношению к самой себе] втягивает воздух и опускает локоть на тумбочку с монитором, опираясь на неё и заставляя металлический табурет противно, натужно скрипнуть. Почти в тон её собственному голосу. — Наноботам всегда нужен паттерн, определённый пример для работы — они не просто улучшают организм: дотягивают все его функции до нужного уровня. — Задумчиво скользнув пальцами по скальпелю на подносе — девственно чистому, не пригодившемуся, — Мойра останавливает взгляд на Рейесе, одновременно с этим сжимая металлический инструмент в руке — прокручивая его между пальцами, словно это ручка, а не отточенная медицинская сталь. — Грубо говоря… ты слишком медленно восстанавливался, и часть ботов приняла процесс разложения тканей за норму. За «паттерн». — Всё-таки задев лезвие, О’Доран даже не морщится, безразлично рассматривая капли крови, просочившиеся из тонкой линии пореза. — Другая часть продолжила свою работу — мгновенное восстановление. За эти две недели они научились буквально обращать вспять все разрушения, а энергию для восстановления брали, что иронично, из продуктов распада. — Усмехнувшись, доктор откладывает испачканный инструмент в сторону, с каким-то остервенением быстро слизывая кровь с руки — отмечает про себя бесполезное: «кислая» [даже знает, из-за каких именно препаратов] — и выпрямляется, внимательно рассматривая выражение лица Габриэля. Он ведь до сих пор не понимает, скорее всего. Не из-за проблем или дефектов в интеллектуальной сфере — просто ещё не до конца ориентируется в новом для себя мире. В чрезвычайно странном, для кого-то — наверняка пугающим, но мужчина перед ирландкой сидит из тех самых вояк, которые привыкли адаптироваться; и это лишь подтверждают следующие вопросы, в ответ на которые Мойра сначала реагирует лёгкой ухмылкой. Дымка на периферии раздражает. Габриэль концентрирует на ней взгляд, замечает, что она то появляется, то исчезает вновь. — Это можно как-то контролировать? — спрашивает тут же, замечая перерывы в появлении продуктов распада. — Чего бы мне не хотелось объяснять, так это этого. По всем законам адекватного психического состояния Габриэль должен действительно психануть. Или впасть в состояние апатии. Или не понимать, что делать и как дальше жить. У Габриэля ступор в осознании собственного положения выражается в пассивной агрессии к самому себе и попытках взять под контроль то, что он контролировать априори не может. Или же может? Это-то и необходимо теперь выяснять. Последнее, в чём стоит обвинять Мойру — в том, что сейчас происходит. Она сделала необходимое и пошла на риск точно так же, как и он. Именно поэтому он к ней и обратился: потому что никто больше не рискнул бы провернуть нечто подобное. Потому что та же Ангела дала бы ему от ворот поворот, максимум — толкнула бы что-то о медицинских исследованиях и возможности поддерживать организм до момента естественной смерти. Габриэль не обвиняет Циглер и не уничижает её достоинств, он понимает, что так бы оно всё и было. — Скорее всего. — Махнув рукой, О’Доран поднимается со своего места, обходя командира и отключая все оставшиеся бесполезные теперь уже датчики. — Со временем. Ты научишься контролировать не только эту бесполезную дымку. — Это лишь предположение, и доктор не спешит его озвучивать, только с жадностью пожирает взглядом результаты моделирования на одном из экранов. Рейес этого не видит — она всё ещё стоит со спины, но зато может почувствовать, как ледяная рука касается его плеча. — Молекулярный распад — это не просто перестройка организма. Это… как в сказке про Феникса. Только с научным обоснованием. — Начав фразу с мечтательной ноткой, Мойра резко заканчивает её циничным фырканьем и сразу убирает руку. Габриэль всё ещё поразительно спокоен. Возможно, когда до него дойдёт осознание, он уже не будет настолько легко воспринимать информацию о собственном состоянии, но прямо сейчас ему гораздо важнее понять, что со всем этим делать, а не каким образом его бренное тело вернулось к функционированию. Спрятать последствия — первостепенная задача, а разбираться со всем остальным можно по ходовой. В конце концов он уже прошёл через SEP в своё время, пройдёт и через это — нет никаких непреодолимых препятствий. — Немного напоминает вечный двигатель, — отвечает Рейес усмешкой на усмешку. — Хреново только то, что этот вечный двигатель всё ещё мой организм. Говорят, учёные так и не смогли его создать, что-то постоянно мешало. То ли знаний не хватало, то ли подходящих материалов, чтобы устройство могло бесконечно перерабатывать и создавать энергию. А теперь, получается, доктор О’Доран сделала им большую услугу, правда живую, матерящуются, и пытающуюся сообразить, как дальше жить. Час от часу не легче. — Это — не первостепенная проблема. Для начала надо объяснить, где ты пропадал. — Снова поставив перед собой задачу, О’Доран быстро превращается из уставшей женщины в «робота», откуда-то взяв силы на быстрое перемещение по лаборатории. — Убьём двух зайцев. — Бормоча под нос и одновременно незаметно морщась от слова «убьём», доктор возвращается к Рейесу с очередным шприцем. — Доложишь, что на своей самопальной миссии заразился какой-то дрянью, — требовательно протянув к мужчине руку, Мойра, даже не помедлив, вгоняет иглу ровно в вену — она прекрасно выучила их расположение за время работы с Габриэлем. Странное достижение. — Наноботы перекинутся на вирус, это на время уберёт твою «дымку». И объяснит долгое отсутствие. Наблюдать тебя буду я. И да — картину симптоматики я направлю по личному каналу. Естественно Мойра будет его наблюдать. Со всем своим букетом модификаций к Ангеле ему просто не стоит соваться: доктор Циглер не воспримет коммандера Blackwatch как человека, и, соответственно, ничего кроме бесконечных объяснений добиться не удастся. Слишком уж разные у обоих медиков методы: и, если Мойра готова поступиться нормами морали ради результата, то Ангела на подобное никогда в жизни не пойдёт. А Габриэль свои нормы морали уже давным-давно снёс. Габриэль даже не сопротивляется: протягивает руку и позволяет Мойре вколоть какую-то очередную дрянь в его кровь. Дрянью больше, дрянью меньше, какая теперь разница? Его беспокоит только то, не пойдёт ли реакция между наноботами и разработками SEP, но не даром же Мойра проводила столько исследований, чтобы наверняка поддержать совместимость и того и другого. Отвернувшись, чтобы выбросить шприц в утилизатор, женщина медлит, бросая на Гейба цепкий взгляд из-за плеча. — Сейчас ты ничего не почувствуешь. Ни один смертельный вирус не убьёт тебя. — Прищурившись, Мойра тихо, но с оттенком победы добавляет: — Ничто не убьёт. — Вот прям ничто не убьёт? — хмыкает Рейес. Отвратительные шутки — кажется, этим он заразился от Моррисона. — А если голову оторвать? Смотря сейчас на О’Доран, он почему-то понимает, что даже оторванная голова не станет оправданием для смерти. И от этого её взгляда пробегают мурашки по загривку. Да не, бред. Невозможно добиться бессмертия, да и не этого он хотел. Смерть — естественный процесс, который избавляет Землю от перенаселения и устаревший организм — от бремени влачения существования. Он собирался всего лишь доделать дела, а потом можно было бы и уйти на покой, предварительно убедившись, что Overwatch и далее будет функционировать как положено. Возможно, собственные планы придётся слегка подкорректировать.