Красивая смерть

Он устало потирает глаза, поднимаясь с кровати. Уже одиннадцатый. Одиннадцатый день, как он находится в этом треклятом бункере. Уже одиннадцать дней, как он не может нормально спать. Несмотря ни на что, спать у него попросту не получается. Да, конечно, пятнадцать минут — это вряд ли, все же ночь успевает смениться днем. Но он все бы отдал за то, чтобы просто выспаться. Пусть Лололошка и смог свыкнуться с постоянным гудением и миганием приборов. Хоть он и не обращал внимания на вечно холодного и молчаливого смотрящего, принять эту реальность он не мог. Ответов нет, как выбраться отсюда — он не знает. Да он даже не может быть уверен в том, что видит перед собой. За это время ему стало значительно хуже. Скука и невозможность найти ответы очень быстро затягивали его в этот колодец безумия. Невзирая на свои прошлые шутки, с ума сходить не хотелось. Первую неделю. Дальше — хуже, верно? Вот и он так считает. Постоянное недоедание, как и отсутствие сна, ускоряли этот процесс раз в десять. После встречи с «Джоном» он оставался в смешанных чувствах. После тумана и нечести, что он видел на улице — к горлу начинала подступать тошнота, стоило ему лишь подумать о состоянии его, уже давно избитого и сотни раз пересобранного, мозга. И смотрящий этому самокопанию не помогал. Появляющийся из ниоткуда, он лишь показывал ему, насколько Лололошка в безвыходной ситуации. Всё же не каждый человек в здравом рассудке станет говорить с каким-то стремным чёрным челом, который не знает личных границ. А в данный момент у него не было уверенности даже в том, что это не очередная ироничная галлюцинация. Если его мозг действительно сунул ему вечно молчащую статую, то он сильно разочарован. А когда у него отказали руки в присутствии времени, то ему хотелось лишь истерично рассмеяться. Только, кажется, он смог лишь убежать в медпункт, пока ноги не решили так же попрощаться с его организмом. Вперив взгляд в черный плащ, а после и в белые, неестественные глаза, он лишь раздражённо выдохнул. Всё-таки, не до разговоров сейчас. Еды не было третий день. Вчера он попытался выйти в поисках супа, но запасы в зоне один закончились. Выбора у него не осталось. Нужно было идти во вторую. Иначе — попросту типичная и совсем не красивая голодная смерть ждёт его через пару недель. Хотя с тем, что смерть может быть красивой, он бы поспорил. С лёгким волнением он обыскивал чужие квартиры и осматривал сундуки, которые попадались ему на пути. Пятьдесят процентов. Вылетая из очередного маленького помещения, он направился к выходу, решая, что ему нужно поторопиться в бункер, иначе он рискует не успеть. Уже выходя, он наступил в горящие остатки чего-то. Отлично. Отпрянув, он с интересом посмотрел на ту штуку, что до сих пор не потухла. В ноге ощутимо пульсировала боль, и он решил, что нужно торопиться. Тридцать процентов. Как оказалось, тот забор, через который он перелезал, был совершенно с другой стороны, и он мог поклясться, что буквально услышал, как надежда успеть сгорает о ту горящую яму, в которую он ступил ногой, когда своим взглядом он натыкается на тупик. Блядство. Десять процентов. Едва ли ему хватит на то, чтобы дойти хотя бы до первой зоны. Растерянно смотря на свою ногу, он пытается найти выход. Хоть что то. Семь процентов. Корпус тела разворачивается с такой скоростью, что он не успевает подумать даже над тем, куда собрался бежать. В этот момент два дня голодовки дают о себе знать, и он, пусть и банально, сваливается к полу. Все это мешканье занимает слишком много времени — успевает пролететь мысль в его голове. Четыре процента. Хотя и прошло всего пару мгновений — он успел сформулировать множество мыслей, понимая, что ему не выбраться. А может, он и не хотел возвращаться? Возможно, он знал, что это — конец? Что нет смысла бороться за несуществующую жизнь. Он умер еще тогда, когда увидел Джона на вышке, когда его мозг решил, что он — всяко лучше безмолвного смотрящего. Глаза закрываются, становясь символом его поражения. Два процента. Ледяные, ощущаемые даже через ткань костюма руки подхватывают его и моментально переносят в бункер. Перед тем, как провалиться в обморок, он думает о том, что умереть в том переулке — было бы самым лучшим из произошедшего за последние одиннадцать дней. А сейчас он раздраженно смотрит на него, злясь, что он уберёг его от спасительной, красивой смерти. А глаза напротив такие же холодные, как тот момент, когда он принял, что не может бороться дальше. Как и осознание того, что, не будь тут смотрящего, он в одну из этих бессонных и голодных ночей перерезал бы себе глотку. И это нисколько не помогало.