Про дрочку

Вряд ли при взгляде на Дина Винчестера хоть у кого-нибудь возникала мысль о том, что одной из основных его проблем является дрочка. Но, как ни странно, все всегда действительно сводилось именно к ней. Стоило Дину взять в руку член, как голову наполняли самые странные, неправильные, отвратительные по своей природе вещи. Потому Дин уже черт знает сколько лет предпочитал расслабляться исключительно в компании девчонок. Для психики так было безопаснее. Хреново, но в последнее время с девчонками не складывается никак. Бесконечная гонка за предотвращением Апокалипсиса, в печенках сидящие недомолвки Сэма и зарвавшихся ангелов, хроническое отсутствие нормального сна — не самое лучшее подспорье для знакомства с цыпочками. Даже с доступными и подвыпившими. Дину банально не хватает сил на привычное отыгрывание беззаботного самоуверенного парня. Как минимум потому, что забот у него — выше крыши. И он не просто сейчас не уверен в себе — в принципе себя потерял. Что-то оторвалось от него там — внизу. Надломилось непоправимо. И сколько бы ни убеждали в обратном Анна, Бобби и Кас, сколько бы ни заглядывал в глаза Сэм, Дин знает, что нет такого средства, которое могло бы ему помочь. Того, что он сделал, никаким покаянием и задушевными разговорами не исправить. Он же не просто согрешил — добровольно взял из руки Аластара нож. Наслаждался каждой секундой боли, которая доставалась не ему. Этого не забыть, не простить, не загладить спасением и целого мира. Поэтому какие уж тут знакомства с девчонками, с таким-то грузом за спиной? Однако телу плевать на все душевные метания Дина. Оно то и дело напоминает бодрым стояком о том, что тридцатник — расцвет сил любого здорового мужика. А Дин, как назло, выбрался снизу слишком уж здоровым — ни одного шрама, ни одной хронической болячки не осталось. Даже привычная боль в колене — сто лет назад надорванные в драке связки, — и то пропала. Обидно только, что душу нельзя вылечить так же легко, как и тело. Впрочем, не то чтобы Дин заслуживал этого исцеления. Недотрах откровенно мешается. Выплескивается беспомощной агрессией, отзывается ноющей болью в переполненных яйцах, раскрашивает пошлыми картинками и без того мерзкие кошмары. И в этих условиях дрочка вполне могла бы стать отличной возможностью спустить пар, хоть ненадолго успокоить расшатавшиеся в хлам нервы. Могла бы, если бы от нее каждый блядский раз не становилось только хуже. Не физически, нет. К сожалению, не физически. В десятый, наверное, раз перевернувшись с одного бока на другой, Дин тяжело вздыхает и откидывает жаркое одеяло. Утренний стояк, как правило, проходит сам собой, ну, в крайнем случае, с ним без проблем справляется холодная вода. А вот с вечерними все обстоит куда сложнее — в такие ночи Дин никак не может уснуть, пока дурацкое, лишнее возбуждение не спадет наконец от усталости. И хорошо, если это случается через несколько часов, однако чаще всего собственное тело подводит его аж до самого утра. В подобные моменты Дин завидует людям, которые живут в одиночестве и могут делать все, что захотят. Если бы он смог хотя бы полчасика поотжиматься — забил бы тренировкой неуместную потребность, избавился от излишка энергии. Перетерпел, пока не вернулось бы желание провести пару часов в обществе хорошенькой цыпочки. Не впервой. Вот только если Дин в три часа ночи примется за упражнения, у Сэма, как минимум, появится вопрос, а то и парочка. Даже на улицу заниматься не свалишь — обязательно ведь проснется и спросит, куда ж это Дин вдруг намылился. И не то чтобы Дин так уж обязан перед ним отчитываться, конечно. Просто отношения у них давно уже сложились какие-то по-дурацки неадекватные: хочешь — не хочешь, а объясняться придется. Они же сейчас пуще прежнего боятся выпустить друг друга из виду, в любой момент ожидая нападения демонов, появления ангелов, еще какой-нибудь херни. Следят друг за другом пристальнее обычного, хоть и по совершенно разным причинам. Цепляются каждый за свое. Так что у Дина нет никакого желания придумывать очередную ложь, особенно по такому пустяковому поводу, — и без того ее между ними теперь настолько дохера, что скоро захлебываться в ней начнут. Поэтому он лежит, терпит, медленно едет крышей от накатывающего возбуждения. Еще и чертово отопление в номере работает отлично — Дин ерзает по влажной простыне, стискивает зубы каждый раз, когда очередное неосторожное движение тревожит перевозбужденный член. Боже, блядь, как же хочется кончить! А потом обнять подушку и вырубиться, наконец, до утра. Спать ведь тоже хочется невыносимо. Ну вот почему другие люди могут просто снять напряжение самым обычным способом, а ему даже такая малость недоступна? Сэм начинает ворочаться в своей кровати, всхрапывает, громко причмокивает губами, и Дин стискивает кулаки, безумно ему завидуя, пока пережидает очередную горячую волну. Ждет благословенного забытья еще с полчаса — не меньше. Однако усталость все никак не хочет брать верх над требующим разрядки организмом. Вероятно потому, что Дину не повезло выспаться позавчера, вот и не успел еще устать до такой степени, чтобы вообще уже ничего не хотелось. Блядь, похоже, сегодня привычно отлежаться не выйдет — слишком уж сильно надо. Да и когда он кончал в последний раз? Неделю, две назад? Видимо, придется занести эту ночь в разряд откровенно хуевых. Глубоко вздохнув, Дин медленно садится на кровати, тихо встает и, бросив в сторону Сэма вороватый взгляд, прошмыгивает в ванную. Включает свет, открывает кран в раковине — хочет подстраховаться на тот случай, если Сэм внезапно проснется. В конце концов, будет намного сложнее объяснить, чем же там Дин занимался среди ночи в кромешной темноте и тишине. А жаль. Было бы чертовски здорово не ловить сейчас своего отражения в зеркале. Тело начинает сходить с ума от предвкушения еще до того, как Дин поднимает крышку унитаза, встает напротив и приспускает трусы. Оно хочет, проклятое, ох как хочет. Чуть расставив ноги для устойчивости, он опирается о стену над бачком левой рукой и обхватывает пальцами правой член. Старается вообще ни о чем не думать, поспешно размазывая смазку по всей длине и крепче сжимая кулак. Быстрее, ну давай же, давай! Вот только не думать не получается никогда. Ни разу с того блядского момента, когда яркая картинка впервые всплыла в больном, намертво испорченном воображении. Дин закусывает губу, чувствуя, как по позвоночнику расползается волна жара. Не от резких движений руки — от образов, всегда от образов, мелькающих смазанной каруселью перед широко распахнутыми глазами. Тепло поднимается до загривка, прикусывает будто зубами — белыми, блестящими от слюны, которую по ним размазывает кончик юркого языка. И Дин опускает ресницы, одновременно отпуская себя, разрешая себе вспомнить то, на что якобы никогда не обращает внимания. Как капли воды срываются с длинных прядей, сбегают по литым мускулам, путаются в росчерках татуировки и изгибах шрамов. Как вздуваются вены на загорелых предплечьях, когда широкие ладони сжимаются в кулаки. Как расцветают ямочки на покрытых легкой щетиной щеках. Как приоткрываются обветренные губы, когда голос хрипло произносит: «Дин». Сперма толчками выплескивается в унитаз, чудом не попадая на ободок. Дин этого не видит — зажмурился, вцепившись зубами в левую ладонь. Все тело привычно трясет — то ли откатом от удовольствия, то ли от ненависти к себе. Грязный, грязный, какой же он грязный, господи. Какой же неправильный. С трудом дождавшись, пока последние капли спермы упадут на фаянс, Дин натягивает трусы и опускается на пол — ноги совсем не держат. Он спускает воду, закрывает крышку, а затем прижимается к ней горячим лбом. Ждет, когда пройдет тошнотворная слабость и выровняется дыхание. Когда хоть немного поутихнет ненависть. Пожалуй, он бы был самым счастливым на свете, если бы мог кончить, представляя какую-нибудь шикарную девочку или от банальной механики движений. Но нет. Начиная с двадцатидвухлетнего возраста, довести себя до оргазма дрочкой он может только с мыслями об одном единственном человеке. И не то чтобы Дин никогда не пытался это исправить, но оказалось, что проще было не дрочить вовсе, чем не вспоминать в эти моменты родного, господи-боже-блядь, брата. А потому, еще до того как Дин побывал внизу, он был уверен на сто процентов, что для таких извращенцев там стоят отдельные котлы. Но, как выяснилось на практике, все грешники заканчивают свой путь одинаково — в пыточной. Где ему в общем-то и самое место. Когда мышцы вновь начинают хоть немного слушаться, Дин встает, умывается ледяной водой, привычно избегая встречаться взглядом с отражением, после чего делает несколько глубоких вдохов и возвращается в комнату. Сэм крепко спит, раскинувшись на кровати в позе морской звезды. Хорошо. Бесшумно скользнув на свою кровать, Дин с головой накрывается одеялом и практически сразу проваливается в сон. В кои-то веки без сновидений. *** Это паршивый, откровенно паршивый день, поскольку они снова умудряются поссориться прямо по дороге на очередное дело. Дин терпеть не может ругаться в Детке, хотя бы потому, что потом приходится черт знает сколько часов сидеть на расстоянии вытянутой руки от Сэма. Ни подраться по-человечески нельзя, ни свалить проветрить голову. Остается сидеть, до боли сжимая руль, и напряженно вслушиваться в разлившуюся по салону тишину. Злость и обида мечутся внутри, не находя выхода, — Дин чувствует себя снятым с предохранителя пистолетом. Кажется, попытайся он сделать хоть одно лишнее движение, и сорвется сразу же — выскажет Сэму все накипевшее. Но нельзя ведь, нельзя. Как они будут после такого дальше работать? Охотиться на монстров, спасать людей? Да и что вообще могут значить его личные переживания в сравнении с чьими-то жизнями? Ничего, конечно. Впрочем, Сэм явно о высоком сейчас не думает. Его хватает всего на десять минут молчания, после чего он говорит: — Все дело в моих отношениях с Руби, верно? — Блядь, а эта здесь при чем? — тут же огрызается Дин, мечтая о том, чтобы Сэм заткнулся на веки вечные. — Она демон. — Очевидно. — Ты возненавидел их еще больше за те десятилетия. Вернулся — а я с ней. И теперь ты ненавидишь меня, получается. Дин очень хочет прикрыть глаза и сложить руки на руле. А еще лучше — остановиться и сбежать к хуям из машины. Но в данный момент они едут во втором ряду шестиполосной автострады — совершенно некуда от неприятного разговора деться. Так что он предпринимает последнюю попытку — тянет руку к магнитоле. И тут же ее отдергивает, поскольку в конец охуевший Сэм больно шлепает его по пальцам. — Еще раз так сделаешь, и я сломаю тебе руку, Сэм, я серьезно. — Договорим, а потом ломай что угодно, — устало отзывается тот, забиваясь обратно в свой угол. — Тебя же невозможно заставить разговаривать в других условиях — сбегаешь постоянно. — Наверное, потому что я не хочу об этом говорить? Я в порядке, у нас все нормально. Так что просто оставь меня, блядь, в покое. Дину даже не нужно на него смотреть, он и без того прекрасно знает, что Сэм сейчас недовольно морщится в ответ на эту откровенную ложь. Только это ведь у них фишка в последнее время такая, разве нет? Врать, врать, врать без перерыва, пока сам не начнешь верить во все это дерьмо. — Выскажи, Дин, легче станет. Ты ведь тоже устал собачиться целыми днями по пустякам. Так давай наконец поговорим о настоящих причинах этих ссор. Или хочешь, чтобы твоим состоянием воспользовалась какая-нибудь тварь во время охоты? Чтобы люди пострадали? От этих неприкрытых манипуляций сводит зубы, а злость уверенно перерастает в уже полноценную ярость. — А ты, значит, не боишься, да, Сэмми? — Дин выплевывает его имя, будто ругательство. — Я ведь могу сказать то, что тебе ой как не понравится. — Я знаю все, что ты обо мне думаешь, — отмахивается Сэм. — Просто произнеси это вслух. — Просто произнеси. — Дин перестраивается в ряд с более спокойным движением и все же на секунду закрывает глаза, а затем начинает говорить, с каждой фразой все сильнее повышая голос: — То, как мы теперь живем и работаем — это лучшее, что может сейчас быть. Не доводи меня, Сэм, пожалуйста. Если я озвучу все, что ты хочешь услышать, мы потом видеть друг друга не сможем и разъедемся по разным концам страны. Или ты этого и добиваешься, а? Снова хочешь съебать к своей сучке? Дин с силой зажмуривается и больно прикусывает язык. Блядь, не хотел же этого говорить, не хотел. Сэм, естественно, сразу же подхватывает: — Ага, я так и знал. А что еще я, по твоему мнению, должен сделать? Начать охотиться на Лилит в одиночку? Или, может, вообще к ней присоединиться? Я же монстр, верно? Тварь, которая не может отделить хорошее от плохого. — Ты врал мне! — выкрикивает Дин, с силой саданув по рулю. — Я хотел тебя защитить! — в тон ему отвечает Сэм, разворачиваясь в его сторону всем корпусом. — Ты тоже несколько месяцев врал о своих воспоминаниях, Дин. И куда это нас привело? — А не пойти бы тебе… — Дин не договаривает, включает габаритки и резко выкручивает руль, чудом избежав столкновения с фурой, после чего тормозит на обочине. — Выходи из машины. — Дин. — Выходи из машины, Сэм, иначе, богом клянусь, я въебу тебе прямо сейчас. Дрожащими пальцами Дин нащупывает ручку двери и буквально вываливается наружу. Все тело трясет, а холодный зимний воздух, тут же забравшийся под куртку, только усиливает эту дрожь. Дин захлопывает дверцу и облокачивается о крышу Детки, пытаясь взять себя в руки. Боже, ну неужели нельзя было выбрать для всей этой поебени более подходящего случая? Сразу вспоминается: «Тебя же невозможно заставить разговаривать в других условиях — сбегаешь постоянно», и Дин рычит, впечатывая кулаки в холодный металл. Сэм тоже выходит, опирается предплечьями о крышу с противоположной стороны Детки. Настойчиво старается поймать взгляд Дина, баран упертый. — Давай покончим с этим раз и навсегда. «С этим и с нашими отношениями», — думает Дин, крепче сжимая пальцы. — Сэм, прекращай, я правда устал ссориться. — А я не устал? — вскидывается тот. — То и дело только и слышу, как тебе сложно после возвращения, как много ты пережил. А ты хоть раз спросил, каково мне здесь было? Да, спасибо, не сорок лет — всего четыре месяца. Но у меня не осталось тогда ни единой надежды снова тебя увидеть! — Ты рассказывал, — жестко усмехается Дин. — Во всех подробностях пояснил, какие горячие скачки устраивал с этой сукой. — А ты только это и запомнил, да? Самое, блядь, главное? Дин сплевывает на дорогу заполнившую рот слюну, вспоминая те блядские откровения. Как хотелось выть в ответ на каждое слово, заткнуть Сэма любым возможным способом, лишь бы не слышать этого никогда. Лишь бы новые знания не всплыли потом в голове в момент слабости, не дали толчок очередным жарким фантазиям. Больным, извращенным, сладким, безумно сладким. — Мы закончили? — он заставляет себя поднять голову и посмотреть Сэму в глаза. — Хватит тебе на сегодня? Сэм, сука, качает из стороны в сторону головой. — Договаривай, Дин. — Я смотрю, ты хочешь окончательно между нами все похерить. — А что у нас есть?! — опять повышает голос Сэм. — Живем, блядь, будто чужие. Прячемся друг от друга по разным углам, болтаем только о работе. Когда ты в последний раз мог расслабиться в моем присутствии, а? Когда хоть немного был счастлив? Дин смеется, и от звука этого ломаного горького смеха по озябшим рукам пробегают мурашки. — Счастлив? Сэм, эта опция мне теперь недоступна по определению. Хочешь общаться с радостными идиотами — ищи себе других напарников. — Не нужны мне другие. Я не хочу тебя, придурка, потерять. Дин едва успевает сжать зубы, чтобы не сболтнуть очевидное: «Мы уже друг друга потеряли». Впрочем, Сэм, похоже, читает ответ по его лицу, потому что неожиданно отталкивается от корпуса Детки и начинает обходить ее, направляясь к Дину. Тот едва успевает сгруппироваться, нехотя настраиваясь на драку. Вот только Сэм вовсе не драться пришел, как оказывается. Он делает последний шаг, приближаясь к Дину вплотную, а потом просто поднимает руки и крепко-крепко прижимает его к себе. От этого незатейливого жеста захватывает дух. Сердце сбивается с ритма, дыхание застревает в груди. Дин зажмуривается, стараясь прогнать непрошеные слезы и вздрагивает всем телом, когда Сэм начинает скороговоркой шептать ему на ухо: — Нет, еще нет. И я не хочу, чтобы до этого дошло. — Почему? — вопрос вырывается сам собой совершенно не к месту. Дин однозначно не собирался ничего подобного спрашивать. — Потому что ты мой брат, моя единственная семья. Мое все. Я буду защищать тебя любой ценой. Но я должен знать, что ты все еще со мной, тоже этого хочешь. Дин решительно не согласен с частью про защиту любой ценой, однако все остальное… Он пытается отодвинуться, но Сэм не дает отстраниться, держит даже слишком крепко. И Дин задыхается от его запаха, от затянувшихся объятий, от щекочущих щеку волос, почему-то вкусно пахнущих мелиссой. — Сэм… — Наори на меня, — продолжает шептать тот, — выскажи все, обзови как угодно, но только не отталкивай так далеко. Мне хреново без тебя, мужик, честно. Не хочу всю жизнь прожить вот так — рядом с чужим, злящимся на меня чуваком. Дин шумно сглатывает, понятия не имея, как в такой ситуации действовать — не было у них ничего подобного прежде. Ну, разве что в те годы, когда оба были совсем мелкими. А тут — на тебе. Долгие сопливые обнимашки, слишком откровенные слезливые разговоры. И как-то вдруг остро понимается, что они еще и стоят сейчас возле оживленной автострады. Но ладно он сам — давно уже потерял ориентиры. Так теперь еще и Сэм туда же? Мало раз их за сладкую парочку принимали? Поэтому Дин все же отстраняется, — гораздо мягче, чем собирался, — прокашливается и прислоняется задницей к боку Детки. Сэм становится рядом, опять старается поймать взгляд. «Только не трогай, — мысленно умоляет его Дин. — Только не смей меня снова трогать». Зато злость, как ни странно, прошла без следа. Вот и думай после этого, что сопли и слюни не помогают. — Ладно, да, я действительно не понимаю, почему мы должны делать исключение для Руби. Но раз уж ты говоришь, что она на нашей стороне — что мне остается, кроме как положиться на тебя, Сэм? То же самое касается и твоих… — Дин останавливается, пытаясь подобрать наименее обидное определение, — способностей. Доказать, что ты и правда от них отказался, сможет только время. Сэм судорожно вздыхает, кивает, засовывая покрасневшие от холода руки в карманы джинсов. — Тогда почему ты на меня так злишься? Потому что я не смог тебя вытащить? — Брось, — качает головой Дин, — я молился всем известным мне богам, чтобы ты не вздумал ничего подобного делать. Хватит с нас этой херни с закладыванием душ. — А что тогда? — голос у Сэма звучит совершенно потеряно. Ну вот что за херня, а? Придется ведь отвечать. — Ты же не идиот, должен понимать, что злился я из-за страха. Тоже пиздецки боюсь тебя потерять. Звучит, как очередная реплика из паршивой мелодрамы, конечно. Однако Сэму до этого, вероятно, дела нет совсем. Дин видит, как проясняется его взгляд, а на щеках появляются намеки на ямочки. И, в ответ на это зрелище, дурацкое сердце начинает биться, как сумасшедшее. — Идиот, похоже, — губы Сэма подрагивают, готовые растянуться в улыбке. — Ну, значит, оба идиоты, — ставит точку в нелепом диалоге Дин и тут же пытается увернуться от рук все-таки разулыбавшегося Сэма. — Нет, отцепись. Ты исчерпал свой лимит на десять лет вперед. Серьезно, Сэмми, с каких пор мы вообще обнимаемся просто так? — С этих самых, — Сэм тихо смеется, уткнувшись в ворот его куртки, отчего в груди появляется глупо-теплый комок. — И это не просто так, это практически как после разлуки. Дин позволяет себе понежиться в его руках ровно две секунды, а затем опять решительно отталкивает. Только этого, блядь, ему теперь не хватало. — Какая же ты дурная девчонка, Саманта. Заткнись и поехали уже. Как ни странно, они оба не затыкаются всю оставшуюся дорогу до Кадоки. И впервые с момента возвращения Дину кажется, что он наконец-то снова дома. *** Всю следующую неделю все идет почти хорошо, если, конечно, не считать того, что все идет охуенно плохо. Дело в том, что окрыленный, по всей видимости, состоявшимся примирением Сэм неожиданно становится тактильным. Очень. И, пожалуй, это самое прекрасное и самое ужасное, что случалось с Дином за добрую треть его земной жизни. Он стоически терпит дружеское короткое объятие после завершения охоты. Практически добродушно язвит в ответ на попытку взять его за руку за столиком в закусочной. В открытую советует Сэму снять себе девочку, пока тот плотно прижимается к его спине, пытаясь разглядеть что-то на экране ноутбука. Однако терпению окончательно приходит конец, когда одним прекрасным — ужасным! — вечером Сэм не только не дает ему спокойно почистить зубы в одиночестве, но и ощутимо приобнимает за пояс, в попытке пролезть поближе к зеркалу. — Блядь, хватит! Дин кидает щетку в раковину и пулей вылетает из ванной, с грохотом захлопывая за собой дверь. Он отдает себе отчет в том, что злится по большей части из-за бессонных ночей, проведенных в упрямом игнорировании возбуждения, но, блядь, было бы просто чудесно, если бы Сэм вспомнил о существовании личного пространства. Дину с головой хватает и визуальной подпитки своих извращенных фантазий, в дополнительной он не нуждается абсолютно. Естественно, Сэм не подозревает, что делает нечто очень и очень плохое. А потому, выйдя из ванной, сразу же пытается выяснить, что, черт возьми, снова с Дином такое. Он умылся и зачесал пятерней лезущие в глаза волосы, отчего они, влажные, обрамляют теперь лицо совсем уже бессовестно горячо. Так что Дин бросается к своей куртке раньше, чем вообще понимает, куда и зачем собрался на ночь глядя бежать. — Что случилось? — Схожу прогуляюсь. Он хлопает по карману джинсов, проверяя наличие ключей от Детки и бумажника, а затем делает шаг к двери, но Сэм успевает раньше — встает у него на пути, скрестив на груди руки. От этого жеста вены красиво выступают на предплечьях, и Дин мысленно воет, понятия не имея, как перестать на них пялиться. — Сначала объясни, что я опять сделал не так? Ответ «все» едва не слетает с языка, но это была бы откровенная ложь, поэтому Дин качает головой, прикусывая щеку изнутри и стараясь взять себя в руки. Ну хоть немного. — Мы теперь будем вести душещипательные беседы каждый раз, когда у меня будет плохое настроение? Прекращай, Сэм. Я вернусь через пару часов. — Десять минут назад оно было хорошим. Что изменилось? «Ты практически всем телом об меня потерся». — Ничего, — Дин заставляет себя мысленно сосчитать до десяти, поднимает взгляд и предпринимает еще одну попытку быть вежливым. — Свали с дороги. Пожалуйста. Несколько мучительно-долгих секунд Сэм пристально смотрит ему в глаза, а затем кивает. — Без проблем. Только ответь на вопрос. Пожалуйста. Сука язвительная. Дин делает глубокий вдох, потом еще один. Ладно. Ответ так ответ. — Дело не в тебе. — «Или не совсем в тебе». — Я кое-что вспомнил, нужно отвлечься. Он прекрасно знает, как звучит этот намек, и, судя по судорожному вдоху, Сэм понимает все правильно. Конечно, спекуляции на эту тему не красят Дина нисколечки, но, блядь, он сейчас готов сказать что угодно, если это поможет убрать Сэма с дороги. — Прости, — Сэм отходит и садится на свою кровать. — Я должен был догадаться. — Забей, — старается поскорее свернуть тему Дин, после чего подходит к двери и повторяет: — Вернусь через пару часов. Он уже берется за дверную ручку, когда Сэм тихо произносит: — Я понимаю, что никакая сила не сможет тебя переубедить, и, вероятно, ты всю оставшуюся жизнь будешь винить себя во всем произошедшем там, но это не значит, что ты должен справляться с этими последствиями в одиночку, Дин. Если бы я мог, то не задумываясь поменялся с тобой местами. Но все, что я могу сейчас сделать — это быть рядом. Просто помни, что я всегда здесь, весь для тебя. Блядь. Блядь, блядь, блядь! Дин до боли сжимает ручку, едва не вырывая ее из креплений. Блядский Сэм с его умением подбирать самые лишние, ненужные, неправильные слова. Сказал бы просто: «Захочешь поныть, мужик, мои уши для тебя всегда открыты». Ну нахуя вот так? Чтобы аж до печенки пробирало. Чтобы слышалось то, чего нет, чего не могло бы никогда быть. — Ты понятия не имеешь, что я там делал, Сэм. — И? Думаешь, это знание что-то бы изменило? Я буду благодарен, если ты захочешь довериться и рассказать, но, Дин, не существует таких вещей, которые могли бы поменять мое отношение к тебе. Наивный, наивный мальчик. — Уверен? Дину безумно хочется знать, какое сейчас у Сэма выражение лица, однако он не то, что обернуться, даже вдохнуть лишний раз не решается. — Уверен, — твердо отвечает Сэм. — Что бы ты не рассказал, что бы в принципе не случилось, ты всегда будешь моим братом. Я всегда буду любить тебя, пытаться помочь и спасти. Наверное, Дина добивает это самое «спасти». Его? Серьезно? Если уж тут и нужно кого-то спасать, то никак не Дина. Впрочем, Сэмми ведь не знает об этом, верно? Возможно, настало время его просветить, чтобы перестал уже маяться всякой херней и видеть в Дине святошу. Так что Дин призывает на помощь всю свою выдержку и произносит максимально спокойным ровным голосом: — Даже если я признаюсь, что как-то ночью представлял, как ты спускаешь мне на лицо, и дрочил? Сэм давится воздухом и, наконец, затыкается. Так-то лучше. Хмыкнув, Дин открывает дверь, и также спокойно добавляет: — Решишь уехать — оставь ключ внизу. А затем выходит из номера, так и не обернувшись. *** Приблизительно два часа спустя Дин сидит за рулем Детки и смотрит на окна их номера. Те отвечают ему приглушенным светом настольной лампы. Есть большая вероятность, что, уходя, Сэм просто оставил ее включенной, но Дин уверен, что брат все еще внутри. И это хреново. Это значит, что либо придется столкнуться с последствиями своего признания сейчас, либо утром, когда Сэм спустится на парковку его будить. Оба варианта выглядят хуевыми до невозможности. Дин понятия не имеет, как умудрился все так феерически проебать. Столько лет держался, ни жестом, ни взглядом себя не выдавал — и вот, пожалуйста. Раскрыл Сэмми глаза на главную проблему их отношений, да настолько мастерски, что ни одного шанса пойти на попятную себе не оставил. И тут можно было бы спросить, за что же это Дин до такой степени себя ненавидит, но он прекрасно знает ответ — поводов предостаточно. В баре оказалось предсказуемо скучно. Выпивка предсказуемо не брала. Так что Дин опрокинул несколько шотов, кинул на барную стойку пару купюр и вернулся обратно к мотелю меньше, чем через час. И вот теперь сидит, развлекась придумыванием версий предстоящего диалога — одна херовее другой. Впрочем, до диалогов еще надо дойти. Сперва ведь придется посмотреть Сэму в глаза, а это уже, мягко говоря, задача из разряда невыполнимых. Вряд ли у Дина получится. Резкая вибрация мобильника стряхивает сонное оцепенение и вынуждает едва ли не подпрыгнуть на сидении. Дин поспешно лезет в карман джинсов и, не глядя на дисплей, жмет кнопку ответа на вызов, — без того понятно, кто ему среди ночи звонит. — Долго ты будешь там сидеть? За все то время, что Дин гипнотизировал окна, Сэм ни разу к ним не подошел, но, вполне возможно, услышал шум подъезжающей Детки. Наверняка в сонной тишине улицы ее было слышно отменно. — До утра? — полувопросительно отвечает Дин. Кажется, будто он спрашивает у Сэма совета. А может, и в самом деле спрашивает — черт разберет. — Поднимайся, договорим. — Сэм отключается, не дав Дину возразить. Так что, посидев еще минут пять и окончательно признав, что в этом случае никакое игнорирование уже не поможет, Дин достает ключи из замка зажигания и выходит из машины. Пока его не было, в номере ничего не изменилось. Вот вообще. Их вещи все также свалены у стены вперемешку. Бумаги с последней охоты все также раскиданы по столу. Сэм сидит на кровати все в той же позе. И если бы он не звонил Дину несколько минут назад, можно было бы предположить, что и не двигался вовсе. — Полегчало? Вопрос риторический, потому Дин решает на него не отвечать. Закрывает за собой дверь, стягивает куртку, садится на свою кровать и начинает расшнуровывать ботинки. Возможно, ему бы полегчало, если бы Сэм действительно собрался и уехал. Возможно, так было бы лучше для всех. Но когда это жизнь баловала Дина простыми решениями? — Я понимаю, почему ты молчал, — опять подает голос Сэм, — но зря так быстро сбежал. Мне пришлось сидеть тут и несколько часов ждать возможности задать встречный вопрос. Вариантов этого самого вопроса в голове множество, и не то чтобы Дин хочет отвечать хоть на один из них. Однако он может попробовать побыть великодушным, раз уж у них тут продолжаются уютненькие семейные посиделки. — Какой? — Ты кончил? — буднично спрашивает Сэм, и Дин на секунду теряет ориентацию в пространстве. Он судорожно хватается за край кровати, стараясь справиться с накатившей тошнотой, вернуть миру четкость. — Что? Дин прекрасно расслышал, просто пытается понять, какого хера они вообще сейчас обсуждают то, что обсуждают. Но Сэм, конечно, решает повторить: — Пока представлял, как я спускаю тебе на лицо, ты кончил? Кажется, впервые в жизни Дин начинает понимать смысл выражения «так плохо, что уже хорошо». Теперь, когда к головокружению добавляется острое жгучее возбуждение, мозг всерьез собирается отключиться от перегруза. Дин делает резкий вдох, давится воздухом, снова старается глотнуть хоть немного кислорода. А Сэм вдруг поднимается на ноги и подходит к нему вплотную. С такого ракурса Дин может разговаривать разве что с его ширинкой, к которой в принципе как-то не планировал оказаться настолько близко. Он сглатывает вязкую слюну и содрогается от прошедшей по телу волны, когда Сэм зарывается пальцами в его волосы, мягко запрокидывая голову и вынуждая на себя посмотреть. — Так ты кончил, Дин? Блядь, если он произнесет свой проклятый вопрос в четвертый раз, то вполне вероятно, что Дин спустит прямо в штаны. И теперь, глядя Сэму в глаза, не получается ни промолчать, ни солгать. Остается только облизать губы и прохрипеть: — Да. — Хорошо. — Сэм улыбается мягко, совершенно неподходяще к ситуации, и добавляет: — Тогда покажи, как эта фантазия начиналась. «Вот примерно так», — думает Дин, но не решается озвучить такую длинную фразу. Сомневается, что на нее хватит сейчас голоса. Впрочем, Сэм попросил показать, а не рассказать. Господи, показать. Дин снова сглатывает и, с трудом подняв будто налившиеся свинцом руки, нерешительно тянется к ширинке Сэма. Все еще сомневается, что не заработает шлепок по пальцам или окрик. Однако Сэм все также продолжает одной рукой прочесывать его волосы, а второй легонько сжимает плечо. В голове шумит. Пальцы дрожат, пока Дин неловко вытаскивает ремень и расстегивает молнию. Он правда не понимает, зачем все это нужно Сэму, но найти причину никак не может — путается, сбивается на каждой мысли, оглушенный теплом кожи под пальцами, легким запахом дешевого мыла с терпкой, до боли знакомой ноткой. В животе образуется тяжелый комок из смеси страха и предвкушения, когда Дин осторожно достает член из трусов — тот оказывается наполовину твердым. И из горла вырывается чертовски громкий стон, как только осознание этого факта накрывает Дина с головой. Сэм хочет, хочет, хочет… Дин рвется вперед, намереваясь сразу взять в рот, но Сэм неожиданно сильнее тянет его за волосы, вынуждая снова задрать лицо. — Пожалуйста, смотри на меня. Хорошо? Господи. С силой закусив губу, Дин кивает, не доверяя своему голосу совсем. Как-то фоново отмечает, что страх рассасывается, трансформируется в вязкое, горячее желание, расходящееся по всему телу, сбивающее к чертям дыхание. Сэм расслабляет пальцы, возвращая Дину свободу действий, и тот, бросив короткий взгляд на член, аккуратно обхватывает головку влажными губами. Не в силах устоять, тут же обводит ее по кругу языком. Слюны во рту так много, что она хлюпает, когда Дин старается взять больше. И Сэму это очевидно нравится — он резко втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, шире раскрывает глаза. Его член наливается, тяжелеет на языке, заполняет рот плотнее. Дин поспешно сжимает губы, сглатывает, но часть слюны все равно просачивается из уголка рта, ползет щекотной каплей по подбородку. Это все так грязно, боже. Так невыносимо грязно и горячо. А Сэм вдруг шумно вздыхает, отнимает ладонь от головы Дина и осторожно, очень осторожно стирает с подбородка влажный след, одновременно слегка толкаясь бедрами вперед. Держит своим взглядом, сбивает с толку ласковым прикосновением. То, что происходит в данный момент, даже отдаленно не похоже на смазанные, отрывочные фантазии, которые Дин, уступив потребностям тела, иногда себе позволял. Он ведь счел бы за гребаный дар Небес возможность хоть раз доставить Сэму удовольствие. Дотронуться, приласкать, услышать сдавленные стоны, увидеть его выражение лица во время оргазма. И знать, господи, просто знать, что именно он довел Сэмми до такого. Вот только это… Это и сексом можно назвать с большой натяжкой. Оно важнее. Значимее. Совсем уже про что-то другое. Может, все дело в том, как именно Сэм смотрит — то ли себе ни на мгновение не дает забыть, в чьем рту сейчас находится его член, то ли Дину такой неожиданно щедрый подарок делает. Впрочем, это работает. Блядь, так работает, что с каждым непроизвольным движением бедер Сэма, Дин и сам приближается к краю. Ерзает на кровати, жалея, что изначально не потрудился расстегнуть собственные джинсы, но теперь вот вообще не до этого совершенно. Сперва он должен позаботиться о Сэмми, и никакое отсутствие опыта ему помешать не сможет. Сначала Дин пробует работать только ртом, однако с непривычки это сложно, так что приходится обхватить член у основания рукой. Но Сэм не против — вздрагивает всем телом, когда Дин прижимает крупную вену большим пальцем, поглаживая ее вкруговую. Налитая головка легко скользит между губ, и Дин пробует то пощекотать ее языком, то толкнуться кончиком в щелку, — в ответ на это Сэм тихо стонет, на секунду запрокидывая голову. Тем не менее, почти тут же берет себя в руки и опять встречается с Дином взглядом — удерживает им, словно удавку на шею накинул. Даже моргать получается через раз. Дин довольно быстро входит в ровный ритм и старается уже с него не сбиваться. Пропустить член в горло до середины, провернуть кулак на оставшейся длине, сглотнуть, медленно выпустить, ведя пальцами вслед за губами, огладить языком головку, снова податься вперед, сдвигая кулак до самого основания. Каждое движение отзывается сладкими вспышками в собственных яйцах, продирает жаркими волнами. Дин не замечает, как рефлекторно приподнимает бедра, как зажмуривается, балансируя на самом краю оргазма, пока Сэм не останавливает его на середине движения, мягко нажимая на затылок. — Дин, смотри на меня. От его хриплого низкого голоса глаза распахиваются сами собой. Дин стонет, плотнее сжимая губы, и Сэм вдруг охает, толкается глубже, продолжая придерживать голову, не давая отстраниться. Только Дин и не хочет отстраняться. Совершенно. Он хочет, чтобы Сэм трахал его рот, как ему вздумается. Засаживал по самые яйца, стонал громко, сладко, как сейчас, брал без стеснения. Вот так, так, мой хороший, еще. И смотрел, смотрел потемневшими, широко открытыми глазами, словно удивляясь, что можно, что это все для него. Сэм близко, уже совсем близко, и Дин опять стонет, готовясь довести его до конца, проглотить вязко-соленое, тоже кончить, растворяясь в общем удовольствии... Вот только Сэм неожиданно отодвигается, хнычет, будто сам не верит в то, что делает, заменяет руку Дина своей. — Что?.. Дин не успевает договорить, потому что Сэм мотает головой, всхлипывает. — Ты фантазировал. А затем быстро-быстро принимается скользить кулаком по всей длине члена. И это… Блядь! Дин рычит, лихорадочно дергая язычок молнии на своих джинсах, запрокидывая голову, подставляя открытый рот. Едва успевает заметить, как Сэм захлебывается вдохом, стискивает зубы, зажмуривается с силой. Собственный член ложится в ладонь аккурат в тот момент, как на лицо проливается первая порция спермы. Дин стонет с Сэмом в унисон, толкается в кулак, ловит ртом горячее, терпкое, сладкое — как мечталось, блядь, действительно, как мечталось. Вязкие капли оседают на ресницах, текут по щекам, добавляют остроты в выламывающий тело оргазм, пачкают подрагивающие губы. И Дин нихрена не успевает ни отойти, ни осознать себя в этом мире, когда Сэм вдруг падает на колени перед кроватью, обхватывает лицо ладонями, а потом начинает вылизывать его широкими мазками языка. От каждого этого движения по телу пробегает дрожь. И если бы Дин не кончил несколько секунд назад, то вполне мог бы завестись по-новой и, господи, сразу же спустить опять. Когда язык проходится по уголку рта, Дин отмирает, ловит его губами. Хмелеет от той жадности, с которой Сэм отзывается на поцелуй, позволяет углубить его, перехватить контроль. Как едва слышно стонет в ответ на прикусывание губы. Однако сейчас, когда возбуждение, настойчиво сводящее с ума всю неделю, наконец поутихло, а мысли постепенно начинают обретать привычную четкость, все это уже не кажется чем-то непонятным и удивительным. Наоборот, Дин теперь уверен на сто процентов, что просто в какой-то момент кое-что важное проебал. Но если собственное утаивание этой стратегически значимой информации он понимает прекрасно, то помешанной на сопливых разговорах Саманте оправдания, конечно, нет никакого. Поэтому Дин даже не пытается скрыть усмешку, пока сперва запускает испачканные спермой пальцы Сэму в волосы, а потом еще и утыкается лбом ему в плечо, старательно обтираясь о сегодня постиранную рубашку. Ну что ж, похоже теперь у него больше не будет никаких проблем с дрочкой. Впрочем, вероятно, и не только с ней.