Для танго нужны двое

Дибров равнодушно относится ко всем гостям в своём шоу, хоть и принимает с улыбкой. Бывают больно весёлые, шибко серьёзные, стабильно приятные и крайне раздражительные своим бесконечным синдромом «Главного героя». Если собрать всех, то получится нехилая такая коллекция, да жаль не самая интересная — монеты из разных стран и эпох и того больше внимания стоят. По крайней мере, они меньше раздражают его своим вычурным поведением на шоу. За столько лет на шоу «Кому плевать на миллион» не пришёл только ленивый. Многие в какой-то момент подумали, что Диброву неинтересно больше вести шоу, но они глубоко заблуждаются. Скучно ему было с самого начала и только гости, которые напоминали одноразовый аттракцион, веселили своими ответами и попытками дойти до миллиона. Что же он искренне не любил, так это специальные выпуски, куда приглашались разного рода знаменитости, если их так язык вывернется назвать. Пусть считают Диброва надменным и высокомерным, но он не понимает, с каких пор юноша — где-то грустно хрустнуло его колено — тупо бессвязно бормочет слова, больше половины которых одни маты, в сломанный микрофон, называет это песней, а потом ещё исполняет это перед толпой людей под фонограмму. Ладно, может, с годами Дибров начал вести себя, как ханжа, но он предпочитает называть это делом вкуса. Само собой, он не смотрит на каждого украшенного татуировками и нелепой причёской певца, как на проходняк, но и не изображает неподдельную радость при их встрече. К счастью, такие выбывают после второго, а то и первого вопроса, и не треплют дальше его нервы. Его всегда это поражало, ведь особо много знать для их программы не надо было, но они умудрялись его удивлять. Хуже молодых мамкиных певцов-рэперов всегда выступают комики. Дибров не скис к своим годам и не отрицает существование веселья. Наоборот, он ценит юмор и только рад посмотреть хорошую комедию или послушать очередное шоу в исполнении юмориста, который умеет шутить о всём наболевшем в ироничном ключе, а не пересказывать «невыдуманные» истории про свою семью — по опыту, у таких скоро будет монолог про развод. Шутники, которые из каждого его предложения пытаются сделать материал для своих концертов в захудалых клубах, неимоверно бесят не только его, но и некоторых зрителей, которые в отличие от него свои эмоции не скрывают, и на камерах прекрасно видны их разочарование и бесконечное восхищение терпением Диброва. Будучи опытным ведущим, Дибров прекрасно справляется с такими кадрами на своём шоу. Не всегда удаётся сгладить углы; в такие моменты он спасает из ситуации только себя, позволяя гостю дальше топить себя в куче неловкости и стыда. В родители таким шутникам он не нанимался, потому не видит смысла тратить своё время на их перевоспитание. Тем не менее, Дибров убеждён, что за творческой молодёжью стоит их будущее. Он искренне рад видеть по-настоящему талантливых людей на своём шоу и не важно, какой стези. Будь то юный певец, который мельком передразнивал его голос, комик из команды «Импровизаторы», который забывал каждый предыдущий вариант после озвучивания нового, хотя всё было написано перед ним на экране, или выдающийся актёр, который пускай и был всерьёз вовлечён в игру, но не душнил без конца. Сегодняшнего гостя можно обозначить словом «интригующий». Он помнит гостей, которые занимаются танцами — не в лицо, а как факт их посещения игры как участников, но впервые слышит, чтобы танцор был так известен многим. А может, это он выбился из современных тенденций и не знает актуальные предпочтения аудитории. Не суть. Первые восторженные возгласы прозвучали от гримёрш — те даже не старались шептаться. Громко обсуждали танцора, не выбирая выражений: косточки обглоданы и перемыты тщательно, что аж противно. Больше раздражают косые взгляды в его сторону от всех, и всё из-за колких фраз, которыми он и гость обменялись в гримёрке несколько минут назад. Мордобоя не было, однако Дибров уверен, что для других их короткий диалог так и выглядел, а кто-то вовсе переиначил их слова в ругань. На столь резкие мысли коллег и рабочих он лишь фыркает — ещё и время своё на эту муру тратить. Однако он рад, что все так думают: узнай они правду, его репутация была бы под угрозой. Да и не только его. Готовность пять минут, и они начинают шоу. Лучи софитов слепят каждый раз, несмотря на большой стаж работы; глазам всё же трудно привыкнуть, даже спустя долгие годы. Для Диброва всё происходящее — рутина, а для гостей и зрителей, которые присутствуют на съёмках впервые — сплошь веселье и праздник. Сегодня шума больше, чем обычно, но после волны визгов при выходах певцов и актёров к такому не сложно привыкнуть. Дибров приветствует зрителей дежурной улыбкой и садится на место ведущего, то есть своё. Радость на площадке, крики, визги, где-то слёзы давно стали вечным компаньоном их передачи, и ему на самом деле нравится видеть спектр ярких эмоций людей, хотя сам он не большой любитель показывать их. Звучит музыка и к нему вальяжной походкой выходит специальный гость, танцор всея Руси и кумир молодёжи — Арсений Па. Яркий, энергичный энтузиаст купается в лучах славы, однако не делает это излишне высокомерно: улыбается в ответ, посылает воздушные поцелуи, кланяется и движется в сторону Диброва. Тот пожимает гостю руку и ловит хитрое подмигивание и ухмылку. По руке проносятся фантомные ощущения, от которых щёки заливает краской, отчего ему остаётся только молиться, чтобы на экранах это было не так сильно заметно. — С вами шоу «Кому плевать на миллион» с вашим всеми любимым ведущим Арсением, — выделяет имя, смотря Па в глаза, — Дибровым и сегодня в гостях танцор, хореограф, ведущий собственного шоу «Танцевальное бинго» — Арсений, — делает короткую паузу, — Па! По залу волной катится очередная порция аплодисментов и восхищённых возгласов. Признаться, к такому уши Диброва были не готовы. Па снова посылает всем воздушные поцелуи — можно было подумать, что это игра на публику, простая вежливость, но в его глазах читается искренность. Редкость для современного шоу-бизнеса, но она существует. — Привет! — говорит толпе. — Здравствуйте, господин ведущий, — обращается к Диброву. — Приятно Вас увидеть второй раз за день. — Если приятно, то спешу Вас порадовать, смотреть Вы на меня будете следующие несколько минут или больше, если сможете правильно ответить на вопросы, — Дибров позволяет себе маленькую колкость в его сторону, имеет право. Па лишь закусывает губу, хитро улыбается, словно мягкая версия улыбки только для поклонников и зрителей, а Дибров должен наслаждаться только ехидной мимикой да двусмысленными фразами. — Вы настолько не уверены в моих знаниях? — театрально возмущается Па. — Всего навсего оглашаю условия нашего шоу, если в ваших интересах продолжать смотреть на красоту, — показывает рукой на себя, чем вызывает у Па театральный смех. — А я думал, у меня есть, скажем так, особые привилегии, — цокает, — думал, мы подружились с Вами, жаль. Зал подыгрывает Па и ахает возмущённо вместе с ним. Дибров впервые чувствует себя не в своей тарелке, в своём-то шоу, на своей территории. По его серьёзному лицу, благо, не считать его настоящих эмоций, но нервная улыбка не остаётся не замеченной. — Может быть, в другой жизни, господин Па, — произносит с хрипом. — Почему не в этой? — нагло пристаёт с вопросом и также продолжает: — Или вы хотите быть больше, чем друзьями? «Упаси Господь!» — думает Дибров и мысленно крестится от чёрта подальше. Па не перестаёт удивлять: как можно быть одновременно таким искренним и добрым с окружающими и вести себя, как демон-искуситель одновременно? — Отнюдь, но я подумаю над Вашим предложением, — тактично увиливает от ответа. — Если Вы готовы, то начнём нашу викторину. — Готов как никогда прежде, — уверенно отвечает Па и откидывается расслаблено на спинку стула. Звучит музыка, лучи софитов освещают зал и направляются на них. Зрители не жалеют оваций и посылает максимальную поддержку Па, дабы подольше им любоваться. В Диброве нет ни капли ревности или зависти. Нет же? Нет. Па необычно на него действует, однако будет ложью, если он скажет, что ему это не нравится. А может его внимание привлекает глубокий вырез на черной рубашке? Хотя кому такое может нравится? «Он всегда такой?», — спрашивает у самого себя Дибров, не отрывая изучающие глаза от Па. «Какой?», — в нём словно ведут диалог две его стороны: одна — азартная, хочет узнать, попробовать, рискнуть, вторая — расчётливая, советует прощупать почву, а уже после ступать на неё, хотя Дибров думает, что прощупываний было достаточно и даже больше, чем нужно. На все раздумья, что его беспокоят, у него от силы пять секунд — пока доиграет музыка, подведут к ним лучи света и зал прекратить хлопать. Собрать мысли воедино не так-то легко, когда собственный одурманенный разум — предатель, но Дибров уверенно зачитывает своим хриплым голосом: — Первый вопрос звучит так — какой танец считается символом аргентинской культуры и страсти? — он поднимает на Па полуприкрытые глаза и ехидно продолжает: — Я так понимаю, первый вопрос Вы сможете осилить. — Не могу не, — отвечает воодушевлённо. — Если все вопросы будут такие, быть может, на миллион не так уж и плевать. — Я рад, что Вы настроены на победу. Если готовы, то я зачитываю варианты ответов: «А» — вальс, «Б» — румба, «В» — Vogue, — произносит с французским акцентом, что сбивает Па с толку, но приятно удивляет, — «Г» — танго, «Д» — фламенко, «Е» — балет, — Дибров останавливается и уточняет, — «Е» — это вариант, а не часть слова, вдруг Вы грешным делом подумали, что я тут сквернословлю. — Из Ваших уст даже маты будут сладки, потому не вижу проблемы, господин Дибров, — тянет Па. Зал — который явно пришёл на его шоу после съёмок дешёвого ситкома — сценически ахает и перешёптывается. Дибров вида не подаёт, но чувства внутри смешались в один бурлящий сгусток. Смущение перебивается неловкостью, а напряжение сменяется озадаченностью из-за неразберихи с… возбуждением? Из-за глупого до абсурда комплимента? Само собой нет, всё куда хуже. Дибров ухмыляется — единственное, на что сейчас у него хватает сил. Естественно, он мог показательно закатить глаза, пока те не сделают несколько оборотов вокруг орбит, но на сей раз он решил сделать что-то глупое — поддаться желанию. Чужому желанию. — В таком случае, — произносит с фирменным хрипом, — при следующей нашей встрече в гримёрке я не буду играть святошу. — Следующая встреча? Вы меня балуете! Дибров уверен, что этот диалог разберут все зрители в не шибко приличном ключе. Чего винить, если они правы: ничего приличного между ними не происходит и оба это знают. Если не знать предысторию, то всё кажется не больше, чем флиртом двух заносчивых людей, которые не привыкли уступать. На деле Па перешёл границы, которые Дибров ему не удосужился обозначить, а когда спохватился, было уже поздно. Интима в жизни хватает сполна: чем оголение перед массажистом не эротика? Или сегодняшнее сорванное свидание? Вот и Дибров так считал, но где-то просчитался, а Па этот просчёт сразу уловил. Не малых усилий требуется, дабы вернуть прежний жёсткий контроль, но Дибров обязан это сделать. С одним он смирился довольно быстро, что не может не пугать его самого — потеря контроля вызвала досаду, но не волнение. — Я продолжу, если Вы не возражаете, — Па смиренно поднял руки. — Так, на чём мы остановились? Ах, да! У Вас, господин Па, есть подсказки, которыми Вы можете воспользоваться, но должен предупредить, что они могут работать не так, как Вы можете себе представить. — Заинтригован, — двигает плечами, словно в танце. — Вы можете воспользоваться подсказкой «пятьдесят на пятьдесят», подсказкой «звонок другу», хорошей подсказкой, плохой подсказкой и подсказкой «лунная походка». Есть предположения или Вам нужна помощь? — Говорю же, Вы совсем в меня не верите, — цокает Па. — Моя вера в Вас также сильна, как Ваша уверенность в нашей дружбе, — произносит саркастично, чуть приподнимает в ухмылке левый уголок губ и смотрит пристально. Па перекладывает ногу на ногу и выпрямляет спину. Дибров невольно опускает взгляд с его самоуверенного лица на его оголённую грудь с комом редких тёмных волос. Оторвать глаза от столь привлекательного зрелища поистине сложно, дело даже не в «вульгарности», — Дибров не переносит это определение — а в притягательности самого Па, который умеет завлекать всем целым и деталями. Когда он впервые пересёк порог гримёрки, атмосфера духоты исчезла, но Дибров почувствовал удушье, словно чужие руки обвили его шею и дают сделать вдох и выдох через раз. Может, это из-за пристального взгляда Па, который насквозь сканировал его, будто за десять секунд узнал все грязные тайны и слабые места. В последнее Дибров готов поверить, ведь иначе не объяснить, как Па делает всё так, что не хочется сопротивляться от слова совсем. Взаимные гляделки затягиваются. Ни один из них не спешит оторваться от идентичных голубых омутов перед собой. Дибров бросает своим гостям вызов, а те играют до победного, но почти всегда проигрывают на полпути. Па тоже принял вызов — Дибров проиграл ещё до старта. Он запомнил его слова, поэтому улыбается в ответ, на первый взгляд, безобидной и добродушной улыбкой, затем слышно и прямо произносит: — Для танго нужны двое, — подмигивает, — господин Дибров. А насколько я знаю, танцевать Вы не умеете. — Не умею, — не отрицает того, — но надеялся, что Вы научите меня. Напряжение между ними можно увидеть невооружённым взглядом, отчего все зрители чувствуют себя лишними. Они разговаривают на языке, который все знают, но который понятен он только им двоим. Минуты тянутся долго, непростительно долго. К пятому вопросу Диброву становится томительно, в отличие от Па, который своим энтузиазмом тащит всю игру. Что-то подсказывает, что такой интерес вызван не викториной как таковой, но поспешных выводов делать никто не собирается. Па смог дойти до седьмого вопроса, использовав только две подсказки, что очень похвально. Дибров ни секунды не играет, когда хвалит знания Па в различных сферах, но от подколок себе не отказывает, получив в ответ шутку про возраст — впрочем, он давно привык к такому «остроумию». Съёмочный день вымотал, спина уже не прежняя, потому ломит её сильнее, чем обычно. Зря, конечно, Дибров забросил походы в бассейн, с другой стороны, может, тому причина матрас, который пора заменить на новый. По классике, снять с них грим должны визажисты, после чего ведущие и звёзды при желании могут принять душ и спокойно отравиться домой. Но Дибров так не желает, потому все давно свыклись с тем, что он сам приводит себя в порядок, оставляет сценический костюм на диване и тихо покидает съёмочную площадку. Обычно он собирается в полном одиночестве, но сегодня особенный день. В гримёрке — на его месте — сидит Па, раскинув свои длинные ноги на гримёрный стол. Он, как ни в чём не бывало, поедает виноград, которым Дибров лакомится в конце каждого съёмочного дня. Тот не сразу обращает внимание на чужое присутствие; показательно закидывает одну виноградину за другой, пока в руках не остаётся голая ветка. — Господин Дибров, — подскакивает с места театрально, — а я Вас и не заметил, — блеф, чистый блеф, — виноград — моё почтение, в жизни ничего вкуснее не ел. В ответ следует тишина и укоризненный взгляд из-под стёкол очков. Вывести Диброва на эмоции не так-то просто: он холоден, пусть и не лишён чувств. Для Па это вызов. — Насколько я знаю, Ваша гримёрка в другом конце коридора, — Па фыркает: ему сказали уйти, не говоря этого, поразительно. — Насколько я знаю, Вы просили у меня уроки танцев. Могу научить Вас, как танцевать танго, например, — он встаёт со стула и модельным шагом подходит к Диброву. Тот в свою очередь пристально наблюдает за ним и ретируется назад, когда между ними остаётся меньше десяти шагов. Дибров упирается спиной в деревянную дверь, но даже это не останавливает Па, который встаёт чуть ли не впритык к нему. Сегодня время тянется удивительно медленно, словно кто-то ставит их жизни на паузы на несколько секунд, которых хватает, чтобы визуально оценить друг друга. В зале застёгнутых пуговиц было гораздо больше, это он помнит точно. В глазах напротив недобрый блеск, но он отнюдь не пугает, а заманивает. Впервые за долгое время в нём соперничают эмоции, которые обычно молчат. Скрывать нет особо смысла — ему это нравится. Сердце бешено колотится, отчего в грудной клетке резко становится мало мест, а рёбра болят. Дибров наклоняет голову слегка вправо, всматривается в омуты и произносит тем же хриплым голосом с ноткой опасения: — Что ты на самом деле хочешь от меня, Па? — никто не обратил внимание на переход в неформальную речь — сейчас это меньшее, что их волнует. Па медлит, дразнит ожиданием ответа. Дибров не торопит, стойко ждёт ответ, который ему предоставляют в нестандартный форме. Его сильнее прижимают к двери, отчего ему приходится привстать на цыпочки и задержать поневоле дыхание. После слышится щелчок замка и томный жаркий голос Па у самого уха, который шепчет: — Хочу Вас. Смело, потому Дибров позволяет себе впервые за долгое время быть ведомым. В танце Па действительно разбирается лучше него: резкие движения, чёткие шаги и непрерывная динамика — его стихия. От Диброва требуется только согласие, и Па его получает. Он согласен поддаваться чужим руках, что исследуют его тело. Согласен подставлять шею под поцелуи, которые не задерживаются до засосов. Согласен быть поваленным на широкий диван в публичном месте, словно это не первый его подобный опыт. Па проворный, активный и требовательный к ответной реакции. Каждый поцелуй в шею и поглаживание бёдер сопровождается его беглым взглядом по лицу Диброва. Тот только мычит да при давлении коленом на пах кряхтит, не давая стону вырваться наружу. По сравнению с Па Дибров не совершает активных движений: он лежит, принимает местами грубую ласку и только иногда проходится ладонью по спине Па, хватаясь за него при очередных порывах прикосновений. На деле он не может найти своим рукам применение, хотя проблема эта решаема. — Готов поспорить, Вас не раз так притягивали к себе за галстук, — делает сказанное и, намотав на кулак кончик красного галстука, тянет Диброва к себе. Он привстаёт на локти, дабы ткань не порвалась, а, что хуже, не повредила шею, которая и так свои последние годы функциональной работы доживает. Не слушая ворчания, Па впивается своими губами в чужие и страстно целует. Дибров не отстаёт, пускай и не сразу реагирует на поцелуй. В моменте, когда зубы Па оттягивают нижнюю губу, а язык лижет место укуса в качестве извинений, он умудряется поправить спавшие очки и расстегнуть все пуговицы на чёрной рубашке Па. — Так не терпится, господин Дибров? — обратно толкает его на спину и нависает нам ним. — Как же много ты треплешь языком, — хрипит ему в ответ. — У моего языка много применений, но к нему мы вернёмся позже. Па встаёт на колени, возвышается над Дибровым и тянет его за талию ближе к себе, усаживая его задницей на своём паху, сам становясь между его стройных раздвинутых в разные стороны ног. Тот до сих пор лежит на спине, а что самое ужасное — такая поза мало что позволяет видеть, если не привстать на локти, что делать ему запрещают. Он под полным контролем Па, что даже его тело отказывается выполнять простейшие движения. Настала очередь Па им любоваться. Есть что-то будоражащее в их положении: то ли дело в «неприкосновенности» Диброва, которую все малюют, то ли во вседозволенности Па, который вертит им, как марионеткой. Дибров красивый зрелый мужчина, который не растерял свою сексуальность к своим сорока пяти годам, в отличие от большинства его коллег по цеху. Тело далеко не спортивного сложения, но стройное и подтянутое, а это манит сильнее. Они очень похожи, но слишком разные. Па проводит ладонью по его груди, чувствуя, как чужое тело поддаётся его ласкам с большой охотой. Она сползает ниже на живот, давит слегка, что неожиданно вызывает сдавленный стон сверху. Па хочет ещё раз это услышать, посему двигает вниз, проходя по очертаниям возбуждённого органа Диброва через ткань штанин — ещё один стон. Более чистый и громкий, но этого недостаточно. Костюм сильно им мешает: не позволяет в полной мере ощутить прикосновения через множество слоёв одежды. Однако снимать Па ничего не спешит. Чёрные штаны и такого же цвета пиджак в бледную белую полоску идеально сидит на фигуре и подчёркивает каждый плавный изгиб. Красный галстук стал красным платком, на который Па реагирует не хуже быка на мексиканском родео. Нет, всё же он слишком слаб, чтобы лишить себя от такой красоты. — Господин Дибров, — ослабляет узел на его галстуке и полностью его снимает, — если Вы позволите. Дибров не понимает, что Па собрался сделать, пока ему не связывают руки его же галстуком. Довольно туго, о чём он сообщает болючим шипением, посему Па перевязывает на сей раз чуть свободнее. Себя он одетым оставляет недолго. Избавляется сперва от чёрного пояса, после от ремня и рубашки, но штаны оставляет. Дибров следит, не отрывая глаз от Па. Атлетически стройный, сильный, выносливый и объективно красивый; в добавок ещё и умный, в чём все лично убедились на викторине. А россыпи родинок по всему телу так и манят провести по ним языком, но в его положении самовольничать не получается. Па заводит связанные руки Диброва над его головой и говорит держать их так. В голосе не звучит приказ, но и на вежливую просьбу это не смахивает. Юркие пальцы расстёгивают пуговицы на чёрной рубашке Диброва, оголяя грудь. Па наклоняется ближе и лижет от шеи до сосков, вызывая протяжный стон и брыкание. — Не смей оставлять следы, — шипит ему Дибров. — Иначе что? — Па сжимает между пальцев второй сосок, пока его губы нависают над первым. — Все узнают, как Вам нравится, когда Вас грязно берут в гримёрке? Или быть может не хотите, чтобы все знали, что Вы можете быть таким развратным с тем, кого недооценивали? — Сука, — тянет Дибров от боли в груди — Па таки укусил. — Пожалуйста, поймите наконец, — приподнимается и говорит шёпотом в чужие губы, — Я не хочу Вас унизить, я Вами восхищаюсь. «Нашёл способ восхищаться, блять!» — проносится возмущённо в голове Диброва. Он привык слушать от посторонних дифирамбы о своей красоте, харизме и порой величии — последнее он считает верхом фанатизма и не одобряет, но в глубине души было приятно это знать. В словах Па есть правда, которой невольно веришь, пускай способы демонстрации не самые традиционные. Откинув голову на диванную подушку, Дибров принимает свою сладкую участь. Это не значит, что он позволит делать с собой всё, что тёмной душе Па заблагорассудится. Лишь позволит принести ему обещанное удовольствие в знак восхищения. Без следов обойтись не получается. Дибров при первой их встрече подозревал, что Па довольно-таки страстный любовник, однако не учёл, что объектом ублажения будет он сам. Грудь от укусов и засосов ноет, но Дибров быстро свыкся с этим и даже смог получить мазохистское наслаждение. Губы Па медленно спускаются вниз дорожкой мокрых поцелуев: живот, который вздымается от каждого прикосновения, ямка пупка и дорожка тёмных волос до самого паха. Дойдя до металлической пряжки ремня, Па отрывается от поцелуев и снимает её, откидывая в сторону. Звук открывающейся молнии звоном бьёт по ушам, громче доселе он ничего не слышал. — Я чувствую, как Вы дрожите, — констатирует факт, который Дибров подсознательно отрицает, — боитесь чего-то? Или предвкушаете? — Пальцы у тебя холодные, — сухо отвечает и неожиданно получает звонкий шлепок по бедру и второй за ним. — Ай-ай-ай, господин Дибров, врать не есть хорошо. Одним резким движением Па снимает с него брюки вместе с боксерами и откидывает их в сторону. Его не волнует, что они могут испачкаться на полу или помяться, за что его позже отругают, потом, сейчас важно другое. Дибров перед ним лежит совсем беззащитный, если так можно сказать. Такой открытый и одновременно закрытый от всего мира. Па облизывается, зрелище поистине великолепное: длинные ноги с чёрными носками на подтяжках — ещё длиннее и можно будет назвать их чулками, возбуждённый член с каплей смазки на головке и ожидающий чутка напуганный взгляд Диброва. Смотреть бы вечность, да жаль Па столько не протянет, особенно когда так ноет в паху. На долю секунды Па отходит от Диброва, оставив его в догадках, но прояснение не заставляет себя ждать. Он знал, что имеет дело с извращенцем, хоть сам и не является святым, — не переступал порог церкви после восемьдесят девятого года — но кто в здравом уме везде носит с собой презервативы и смазку. Дибров пристально следит, как Па аккуратно раскрывает одну пачку и надевает резину на указательный палец. — Блять, — Дибров шипит, стоит Па налить немного смазки с противным клубничным ароматом на его член. — Будете ругаться, получите по жопе, — сказано — сделано, и на голое бедро приходится шлепок: не такой сильный, как прежние, но ощутимый. — Сука, сколько ты болтаешь. Раздаётся громкий вскрик, который Дибров тут же заглушает, прикусив губу посильнее. Вкус крови он не чувствует, но боль быстро распространяется по нижней губе. Па садист конченный — не факт, но так думает Дибров, исходя из происходящего. Смазанный палец в презервативе медленно погружается внутрь, и с одной стороны он понимает, почему Па начал без предупреждения. В ином случае Дибров тупо бы не смог расслабиться; нервов и так не хватает трахаться в гримёрке, куда могут в любой момент постучаться люди. Внутри него не так уж и тесно, и тут не получится скинуть всё на возраст, как ни крути. Па поднимает на него хитрый взгляд, который говорит, что его маленький секрет раскрыли. — Однако Вы мягче, чем я думал, и такой податливый. Па провоцирует и не скрывает этого, даже зная, что Дибров может за такие слова пнуть его ногой и уйти. Но его положении сделать это весьма трудно, посему поводов для волнения нет. Он поддаётся движением Па, расслабляется, как может, хоть это стоит не малых усилий, особенно при принятии второго пальца. А Па всё никак не унимается, как дитя малое. — Я ни разу не осуждаю, — толкается глубже, — но не могу отделаться от картин в голове. — Блять, — снова шипит, глубоко вдыхает и выдыхает, затем тихо вопрошает: — Каких? — Па мешкается, и Дибров повторяет в полустоне. — Каких картин? Несколько секунд Па тратит на то, чтобы вспомнить, как слова выстраиваются в предложения. Фантазия разыгралась не на шутку: одна картина хуже другой, отчего возбуждение бьёт через край, а вместе с ним бурлит и толика ревности. Диброва точно кто-то так видел до него, и это никак не исправить, но чувство это не утихает. Па облизывает засохшие губы и отвечает: — Представляю, как Вы себя растягиваете, — проникает в него третьим пальцем, не отрываясь от мыслей, — скорее всего, дома на кровати или в душе, а может в ванной, не важно. Но… — сам стонет и тут же возвращает ровный голос, — Вы явно готовились для кого-то, а может провели ночь или утро, — ещё один толчок, — и на месте этого «кого-то» я представляю себя. Пальцы исчезают, оставив за собой пустоту и хлюпающие звуки. Дибров слишком занят, чтобы задуматься об услышанном или том, как они уберут бардак, куда столько смазки и когда Па успел надеть на свой член презерватив и смазать его. Разум затуманен пеленой наслаждения, которая не даёт трезво оценивать ситуацию. На землю мысли приземляются только тогда, когда Па ведёт головкой по его растянутому анусу и давит на вход. — Расслабьтесь, — Па входит медленно, на большом количестве смазки, плавно двигается внутрь. Хорошая растяжка позволяет терпеть дискомфорт первые несколько секунд, позже отпускает. Стенки сжимают член со всех сторон, даря приятные ощущения. Па на них не задерживается от слова совсем и посвящает себя удовольствию Диброва. — Посмотрите на меня, — просит он слегка жалобно, — у Вас прекрасные глаза. От формальной речи слегка тошнит, но комплимент он принимает. Да, банально, о его глазах говорит каждый второй, кто его видит, но тем не менее приятно. Сложно нежно смотреть в чужие очи, когда их обладатель медленно ускоряет темп, но Дибров успевает отметить, что оба разделяют один оттенок на двоих. Красиво. Па хватает его за талию и помогает двигать бёдрами. Дибров осознавал силу рук Па, но не ожидал, что хватка будет такая крепкая. Поясницу пришлось поднимать с дивана, оставив единственной опорой его спину — та завтра ему спасибо не скажет. Толчки углублялись, а вместе с ними увеличивалась громкость стонов, что любой, кто пройдёт мимо гримёрки, невольно станет слушателем аудиопорно. Замедляться Па не думал, да и Дибров не просил. Прелюдия длились слишком долго, потому они не видят смысла оттягивать удовольствие ещё дольше. Диброву не чуждо чувствовать себя желанным, но тело явно соскучилось по физическому проявлению, так скажем, этого желания. Па поступает с ним так правильно, что аж страшно: он не ощущает унижения, тиранического контроля над собой или иных неудобств. Ему невероятно приятно от внимания и ласк, которые скачут от нежных до грубых и так несколько раз. Па видит в нём красоту, которую он сам создал. Мокрые от пота растрёпанные длинные тёмные пряди, испарина на лбу, шее и груди, которая украшена родинками, связанные руки над головой и пятно смазки, что впиталось в край пиджака и размазалось из-за грубоватых толчков Па. Дибров — само искусство. — Господи, — хрипит надрывно, — ты мне спину сломаешь. — Так кончите для меня, — Дибров отворачивается, но так просто ему не уйти, — Я только после Вас. Ноги раздвигаются шире, Па не жалеет сил, а Дибров проходит проверку на растяжку, причём успешно. Толчки ускоряются, с каждым разом выбивая стон и полувсхлип — их больше не волнуют люди за дверью, которые, быть может, ждут, когда они закончат. Очки искривились и подпрыгивают, спадая всё сильнее и сильнее. Дибров кончает себе на живот со сдавленным криком и закатанными глазами. Па вбивается в него добрую долгую минуту, ощущая тесное сжатие вокруг члена, и кончает глубоко в презерватив с именем Диброва на устах. Не выходя из растраханного ануса, Па наклоняется к нему и поправляет съехавшие очки. Чтобы прийти в себя требуется несколько минут, Диброву — чуть дольше. Через некоторое время ему удаётся произнести что-то помимо неразборчивых стонов и всхлипов, что-то связное, но Па не слышит из-за шума в ушах после оргазма и просит повторить. Дибров довольно улыбается и произносит хрипло: — Вы так танцуете? — опять перешёл на «Вы», а может просто передразнивает манеру речи Па. — Это только разминка, — бодро для своего состояния отвечает Па, на что ловит ухмылку Диброва. — В таком случае, я хочу записаться на Ваши уроки танго, — делает паузу и добавляет саркастично: — друг мой.