Один… Два… Три… Четыре… Пять…
Тук-тук… Бам-бам… Трррр…
Шесть… Семь… Восемь…
Дам…
«Блять!»
Чон У прячет голову под подушку и продолжает сбивчивый подсчёт разнообразных животных в безуспешной попытке заснуть. Над головой снова раздаётся топот, потом что-то тяжёлое падает на пол, затем слышен оглушительный скрип дерева и навязчивое жужжание сверла. Всё это парень мог бы простить и пережить, если бы не одно гигантское «
НО!»: Это происходит в два часа ночи на протяжении нескольких месяцев. Чон У напрочь забывает, что такое здоровый сон, каждую ночь слушая аккомпанемент
«замечательных» звуков, от которых голова начинала раскалываться и кипеть как чугунок. Соответственно, работник из Чон У с каждым днём всё более незавидный, и начальник всерьёз грозится уволить бедолагу.
Очередная ночь в этом нескончаемом Аду становится последней каплей. А так как съехать из этой берлоги пока не представляется возможным, Чон У решает… поговорить?
«Заодно хоть познакомлюсь с соседом. А то ведь никого не знаю! Или башку разобью!»
Ю Чон У очень нелюдимый человек. И каждое вынужденное знакомство для него сродни изощрённой пытке. Ведь надо слова подбирать. Вежливость проявлять. Слушать фальшивое дружелюбное блеяние. Ужас-то какой! Бррр!!!
Но от Судьбы не убежишь. Иногда нужно выковыривать себя из тёплого панциря и ползти в этот холодный, ненавистный мир.
В зеркало парень посмотреть не удосуживается. Идёт прямо так: с помятым лицом, в милой полосатой засаленной пижаме с весьма устрашающими, стёртыми до дыр, коленками и в пушистых тапочках. Чем неприятнее вид, тем лучше…
Остановившись около соседской двери, долго переминается с ноги на ногу, продумывая
вежливую гневную речь. Набирает полную грудь воздуха, мотает головой, стряхивая сомнения, как собака водичку, и громко стучит в дверь, силясь перекрыть общий гул.
Шум за дверью смолкает. Слышится торопливый топот босых ног и невнятное бормотание. Ни вопроса, ни щелчка замка не следует. Дверь свободно распахивается, едва не ебанув Чон У по носу.
Парень собирается высказать всё, что он думает о соседе. Обматерить так, чтобы у стен появились уши, и они их стыдливо заткнули. Чтобы другие соседи сбежались на воинственный клич бравого блюстителя народного покоя и поддержали его решительными действиями.
Но… слова куда-то деваются. В голове шумно и пусто. А глазам больно…
— Эх, кто ко мне пожаловал! — скалится сосед.
Губы изгибаются в язвительной ухмылке. Глаза сияют лёгким удивлением и похотливыми смешинками. Влажные волосы падают на лоб крупными локонами, покрывая белоснежную кожу бархатными узорами. Обнажённый торс блестит капельками подсыхающей воды, создавая завораживающую иллюзию рассыпанных по нежной коже звёзд. А чёрное полотенце угрожающе низко висит на бёдрах, открывая взору глубокую длинную мышцу и тазобедренные косточки.
— Итак…, — продолжает незнакомец, пристально глядя в застывшие чёрные глаза, в которых душащее смятение борется с остатками праведного гнева и искорками готового полыхнуть в любую секунду желания, изнуряющего, охватывающего каждую трезвую мысль и съедающего её с громким хрустом костей грудной клетки, ломающихся под ударами заполошного сердца. —
Привидение пришло покарать меня за то, что не даю спать своим вечным ремонтом по ночам? Ой-ой-ой, вижу-вижу результат! — мужчина сочувственно качает головой, вот только стыда ни в одном глазу. Лишь ещё больше сумасшедшего веселья. — Но…, — изящные пальцы почёсывают гладкий подбородок, а пронизывающий до костей взгляд проходится по стоящему перед ним парню, замирая на голых трясущихся коленках. Обласкивает глазами тонкое тело, спрятанное под лохмотьями пижамы и дёргающееся осиновым листиком. И снова вглядывается в глаза, читая болезненную мольбу. — Кажется, я знаю, как искупить свою вину.
— И как же? — вырывается из глотки Чон У жалобный писк. Он понимает, что ему должно быть противно от самого себя. Но в душе, уставшей от одиночества и измученной бессонницей, цветёт… надежда. На что — без понятия. Но она побуждает захлопнуть варежку и ждать ответа…
— Тебя легко заинтересовать! — смеётся сосед. — Но скажу одно: ты не пожалеешь ни секунды, а после будешь спать как младенец.
Чон У… медленно кивает. Мозг окончательно отключается, и эмоции берут верх. Приятно ощущаются парнем чужие руки, мягко обнявшие плечи и затащившие в квартиру. Кажутся острой необходимостью широкие ладони, сжавшие через истончившуюся от стирок ткань напряжённые бёдра и с поразительной лёгкостью держащие на весу. Незнакомой прелестью чувствуются сочные губы на шее, выводящие на горящей коже алеющие рисунки и неумолимо поднимающиеся вверх, касаясь мягкими кончиками приоткрытых уст.
— Ты ведь никогда не целовался, Лапуля…, — звучит утверждением. — Хочешь попробовать?
Чон У не знает, как отказать. Он всегда думал, что поцелуи предназначены для любимых. Но теперь ему хочется нарушить все свои правила. Потому что эта
гадина делает с ним что-то за гранью его понимания. И противиться ему нет сил. А поэтому парень сам касается распахнутых в приглашении губ, пытаясь поцеловать. Чувствует смешок и плавный наклон головы. И отдаётся умелым скользящим мазкам языка, неспешно ласкающим рот, и напористым движениям губ, с каждым поцелуем отвечая более уверенно.
Пижама сбрасывается нетерпеливыми рывками на покрытый толстым слоем штукатурки пол. Краем глаза Чон У оглядывает скромное жилище. Там стена выломана, здесь кресло перевернуто, тут вёдра с краской и разбросанные инструменты. М да, шумно ещё долго будет. Но сейчас это неважно.
Они не доходят до спальни. Лестница, ведущая наверх, служит пристанищем для потерявших терпение незнакомцев.
Чон У вжимается острыми лопатками в ступени, чувствуя тянущую мышцы боль. Спина наверняка покроется синяками. Но парню плевать. Он жадно смотрит на устроившегося между его ног мужчину. Откидывает голову на жёсткую ступень, подставляя шею для смачных укусов, и звонко стонет, сильнее вдавливаясь затылком в хладную твёрдость и вскидывая бёдра в попытке потереться членом о живот случайного любовника.
— Терпение, Лапуля…
Чон У не имеет понятия, чем смазаны длинные пальцы, но скользят они внутри него легко, сначала аккуратными толчками растягивая девственную дырочку, входя по одному, а затем переходя на грубый темп, кончиками задевая простату и посылая по телу разряды удовольствия. Чон У громко стонет в терзающие рот поцелуи, наталкиваясь на орудующие в нём пальцы с остервенелым рвением. Цепляется за мягкие смоляные пряди, вплетая в них пальцы, и тянет, ловя глубокий стон боли и усмехаясь в губы.
— Не хочу ждать!
Парень сам поворачивается к мужчине спиной, вставая на четвереньки. Крепко держится за поручни и прогибается в спине до слышного хруста, всем своим видом умоляя взять…
— Твоё нетерпение так заводит, Лапуля! — жарко шипит ему в ухо хриплый голос.
Крупная головка дразнит ложбинку, пачкая предэякулятом. Ладони сжимают в горсть грудь, шершавыми пальцами теребя возбуждённые соски. Зубы прихватывают влажную от пота кожу на шее, прикусывая, а затем голодно посасывая, слизывая соль, смешанную с пряностями.
Мужчина входит плавными, но сильными толчками, двумя движениями входя до конца. Утыкается лбом между крыльев лопаток, тяжело дыша.
Но Чон У не намерен ждать. Он дёргает бёдрами, подаваясь вперёд и сразу же сдавая назад, глубже насаживая себя на член и жалобно поскуливая. Чувствует грубый толчок и укус. Довольно мычит и снова дёргается вперёд, раззадоривая. А потом замирает в сильных объятиях, пригвоздивших к холодным ступенькам. Упирается грудью, теряя из лёгких весь воздух, придавленный огромным телом. Задыхается, судорожно глотая чужие вздохи. Но теряется в шипящем наслаждении, скручивающим каждую трепещущую клетку. Подмахивает в такт грациозно вращающимся бёдрам. Вминается затылком в плечо, выпрашивая больше душащих поцелуев.
Чон У спокойно в этих незнакомых, но таких родных и нужных объятиях. В сознании тихо. Все мысли о завтрашнем дне, о недовольном начальнике, о возвращении в свою холостяцкую берлогу испаряются, вытравленные назойливым жаром и шёпотом манящих уст, сцеловывающих очередной тонкий вскрик:
— Засыпай, Лапуля! Когда проснёшься — я буду рядом! — горячая ладонь обвивается вокруг члена, двигая ею под бешеный ритм рваных ударов.
А поцелуи, убаюкивающе нежные, ласково порхают по трясущимся узким плечам, убирают солёную влагу со щёк и остаются на губах лёгким, чарующим миражом.
— Как… Вас… зовут? — хрипит Чон У последнее, за что цепляется убегающее сознание. Он кончает с тихим стоном, оседая пеплом в кольце мощных рук. Чувствует прерывистое дыхание в волосах и ответ, въевшийся под кожу.
— Мун Джо…
И сон твой в моих руках…
Одни хотят использовать тебя,
Другие хотят быть использованными тобой.
Одни хотят злоупотреблять тобой,
Другие хотят, чтобы ими злоупотребляли...
