Шлейка

— …Вот, новая песня вышла у Кьюр. Пронзительная. Шурик плакал, — восклицал Макс, радуясь, что впервые за несколько часов они наконец-то говорят о музыке, а не о том, у кого к кому какие претензии. Сидели в микроавтобусе плотничком друг к другу втроём в ряд. Лёва и Шура накануне так хорошо обсудили свои отношения, что теперь в поездке между ними пришлось влезть Максу, чтоб до концерта дожили все. Но и это не помогло. — А клип хороший? — прогнусавил Лёва, нарочито внимательно глядя в окно. Солнечная Барселона его не радовала. Его вообще ничего не радовало. — Клип? У них вообще нет клипа, — Шура сделал вид, что не понял, о чём речь. Успокоить его или взбесить ещё сильнее хотел, сам пока не понимал. Получилось в итоге второе — впрочем, Лёва с самого утра был в таком состоянии, что ничего, кроме этого, и не получилось бы. — А ты предложи свои услуги, Шурик. — Что? — Предложи свои услуги. — О-о, — протянул Шура, улыбаясь, — просыпается Лёвчик с сарказмом, просыпается… Ещё вчера Лёва был напряжён, а сегодня так и вообще решил всем устроить веселье; главным образом, конечно, — Шуре. От завтрака отказался и сидел с таким выражением лица, будто ему на тарелку зачерпнули грязи с червями. Когда у них украли пульт (ах да — у них украли пульт!), сразу стал всех обвинять. Стаканчик кофе во время перекура на улице зачем-то поставил на асфальт, и его случайно пнул Яник, забрызгав всех вокруг — это окончательно испортило Лёве настроение. Вишенкой на торте стало то, что они с Шурой почти в открытую поругались из-за клипа: Лёва хотел использовать нейросети, он — нет… В общем-то, ничего такого, но для Лёвы это стало поводом вести себя так, будто ни с кем из этих людей он не собирался больше работать, а с Шурой не собирался жить. Впрочем, глядя на его поведение, Шура был уверен, что он действительно не собирался с ним жить, а собирался пырнуть ножом к концу вечера. Шура лишь надеялся, что пырнут его не когда он будет в любимой футболке со Смэшн Памкинс. — Да не хочу я твою эту «Дурочку» исполнять! Давай уберем! — запротестовал Лёва в разгар саундчека. Шуре даже стало интересно, какую именно причину он придумает, и он превзошёл все ожидания: — Она сексистская! — Да ну и что? — только и смог выдавить из себя, обалдевший от подобных заявлений. Сексистская. Ну надо же, что его теперь, просветлённого, волнует. Ещё час они переругивались — сначала активно спорили, потом просто кидались друг в друга колкостями. Лёва закрывал лицо руками и стонал, Шура смеялся; в итоге сошлись на том, что не устроило никого, а значит устроило всех, — убрали сразу две песни. Казалось бы, этим Лёва должен был удовлетвориться, но снова нет — настроение не поднялось ни на миллиметр. — Шурик, а где мой телефон? — Что, давно в Инстаграм ничего не писал? — Это не смешно. Где телефон? — Откуда я знаю? Не слежу за твоими вещами, Лёвчик, — слукавил Шура. Если бы он не следил за его вещами, вещей бы очень скоро не осталось. И, конечно, он помнил, что видел Лёвин телефон в туалете. И, конечно, не стал говорить. — Ты его час назад брал, чтоб номер посмотреть. — Я тебе его час назад и вернул. Всё, Лёвчик, — отмахнулся Шура. Его собственный телефон так удачно зазвонил, и он, даже не глядя, принял звонок как принимают спасательный круг. — А ты не хочешь мне помочь? У меня перед концертом и так тревожность хреначит, а теперь я потерял телефон и даже отвлечься не мо… — Oh, hi Michael! — заговорил Шура нарочито активно и громко, отмахиваясь от Лёвы. — That's okay, so what about you, my friend? — Я даже не могу отвлечься… плохо себя чувствую, а ты даже не пытаешься мне помочь. Я просто хотел маме позвонить… М-м… Ну хорошо, — закончил Лёва совсем уже тихо. Опустил свои большие голубые глаза — стало видно реснички. Поджал подрагивающие губы. Огляделся в поисках телефона, такой потерянный и немного испуганный. Чёрт. Наверняка, действительно собирался звонить в Минск. Это и в обычные времена для него непростое испытание, а сейчас, в начале тура, в плохой день — так и вообще стресс. И правда, ну что Шуре стоит сделать ему приятное — принести проклятый телефон? — Wait a minute, Michael, now I have an important task to complete… thank you for your call! — говорил Шура, выходя из их гримёрки. Прошёл по длинному коридору, но не так уж далеко — завернул в уборную и возле раковины нашёл Лёвин «Айфон» с капельками брызг на тёмном экране. Обтер о штанину, чтоб сенсор не залагал от влаги, когда Лёва его включит. Всего за две минуты успел сменить гнев на милость: представил, как сейчас заходит обратно в гримёрку, потягивает Лёве телефон, Лёва наконец улыбается, хоть немного приятно удивляется и говорит благодарное… — Блять, ну молодец, хоть вернул. Зачем было это делать? Что в следующий раз спрячешь? Мою банковскую карточку? — возмутился Лёва, приняв из рук возлюбленного телефон. У возлюбленного задёргался глаз. На такую речь он не надеялся — ему бы хватило простого «спасибо». Но, конечно, Лёва этого не скажет — не в его интересах, чтобы Шуру спас какой-то там бог. — Себя, — проговорил Шура. — Можешь хоть сейчас, — фыркнул Лёва. Наконец, их глаза встретились. И наконец Шура увидел, что в его глазах черти пляшут и ликуют от такой реакции. Иногда Лёва действительно был в плохом состоянии, и ему нужны были только принятие и спокойствие, но чаще всего… чаще всего они играли друг с другом. И Лёва каждый раз делал вид, что по его правилам. Шура дёрнул бровями и дал понять, что за ним тоже не заржавеет. Всё равно плакать и умолять в итоге будет не он (разве что в глубине души). — А ты сейчас можешь пойти на саундчек, Лёва, — ответил холодно. — Я говорил ещё пять минут назад, что надо поторопиться. — Покурю сначала, — предупредил Лёва и действительно достал пачку своего голубого «Вога» из кармана джинсов. Раньше они были в обтяжку, но это было килограммов пять назад — теперь сменили фасон на более свободный. — Нет, сначала ты пойдёшь и будешь петь. Глядя ему в глаза, Лёва зубами подцепил из пачки тоненькую сигарету, взял зажигалку, щёлкнул. До того, как успел прикурить, Шура выдернул у него изо рта сигарету, а из рук, которые он даже не подумал напрячь, — пачку. Одним движением — и то, и то, быстро, неожиданно. — Тогда не будешь курить вообще. — Шур… — Будешь вести себя нормально — верну. Будешь выебываться… ты знаешь, что будет. Я тебя предупредил. Лёва пел замечательно. Лучше, чем даже на предыдущих концертах — отчаянно, надрывно, громко, артистично. Пританцовывал, ходил по сцене, качая бёдрами. Саундчек кончился бы без нареканий, если бы, конечно, Шура позволил ему кончиться. — Ты «Компромисс» фальшивишь, — сказал уверенно. — В каком месте? — «И жизнь твоя сплошной, пр-клятый компроми-исс», — напел Шура, — зажевываешь сильно. Открывай рот шире и проговаривай чётче. И не бросай так верхние ноты. Лёва вздохнул, вернулся к микрофону и сделал так, как попросил Шура. Когда увидел, что его это не впечатлило, — спел ещё чище, ещё выше, как, казалось, мог только в юности. На них уже стали обращать внимание остальные, в частности, Макс — извечный Лёвин защитник. — Охренеть, Лёвчик, ну ты даёшь! Тебя и без микрофона во всей Барселоне слышно, — успокоил, видя, как беспокойно бегают Лёвины глаза. — Ну, громче — не всегда лучше, — проговорил Лёва виновато. — Ладно, всё нормально, — ответил Шура сухо. Сильно не желая снова влезать, Макс удостоверился, что Лёва в порядке, и пошёл по своим делам. Лёва немного побыл рядом, думая, что наконец услышит долгожданную похвалу, но её не последовало. Её не было, когда он нуждался отчаяннее всего. Отчаяннее, чем всегда. Да и Шуре он, казалось, уже перестал быть интересен — Шура смотрел в телефон. Лёва приблизился, думая, что сейчас они снова глянут друг на друга, но и тут не угадал. Тогда он, поймав мелодию, которую наигрывал Костя, стал пританцовывать, зная, что это Шура точно не пропустит. Шура не пропустил — таки поднял уставшие глаза. Лёва сделал его любимую фишку — покружился как собачка, прогнувшись в пояснице, согнув руки, подсев в коленях. Шура досмотрел этот элемент и, нисколько не изменившись в лице, снова глянул в телефон. Лёва поджал губы. Хорошо. Пусть так. Отчасти он просто расстроился, отчасти — ему захотелось рискнуть, поэтому он и сделал следующее: отойдя за кулисы, цепанул какого-то техника и повёл курить его, техниковские, сигареты. От этой сигареты, дешёвой и крепкой, в голову ударило уж слишком сильно. Докурив её до половины, он даже не услышал, но почувствовал, что должен обернуться, — и увидел, как Шура выходит на площадку. Не подумав о том, что сейчас разрушит свой образ строптивого и независимого, Лёва тут же выплюнул сигарету и ногой затоптал. Испугался. Знал, на что способен Шура, и боялся наказания настолько же, насколько желал. Шура усмехнулся. — Уронил? — Мгм, — промычал Лёва неопределенно. — Ну ничего. Я тебе твои принёс. Держи, — Шура показал упаковку голубенького «Вога», плоскую, лёгкую. Подошёл ближе. — Заберёшь? Забирай. Лёва потупил вниз. — Нет. — Почему? — Пусть у тебя будет. Лёва любил покоряться. Любил чувствовать его силу над собой. Любил ощущать и осознавать, насколько на самом деле его боится. И больше всего любил показывать это самому Шуре. Снова глаза в глаза. — Ладно, Лёвчик, как скажешь, — Шура тепло улыбнулся, но лишь на секунду. Лёва принимал его условия с тем же удовольствием, с каким ставил свои. Эмоциональное напряжение росло, нервы были на пределе, и ему не нужно было придумывать, что бы такого сделать, чтобы вымотать Шуру — просто дал волю своим повседневным желаниям. Вода, которую им поставили, оказалась либо слишком холодной, либо слишком теплой — сложно было напиться. Прическа и макияж, которые ему сделали, решительно не понравились. И ещё ему было душно. И во всём был, конечно, виноват Шурик. — Ты мог нанять нормальный персонал? — Нет, начиная с вокалиста что-то не так пошло. Этим подбором не я занимаюсь. — А стоило бы. — Ага. — Может, меньше времени бы проводил в телефоне и меньшему количеству блядей успел написать, но наверное тяжело тебе будет от этого отказаться, — пробурчал Лёва. — Единственная блядь, которой я пишу, забыла телефон в толчке и поэтому не отвечает. Я свободен. — Теперь я ещё и блядь. Понятно. Ну, раз так… В гримёрке они были одни. У них было негласное правило — не раздеваться догола перед концертом. Пару раз это привело к последствиям, поэтому давно уже они просили друг друга отвернуться, так и не научившись относиться к телам нейтрально. В обычной жизни ещё куда ни шло, но наедине, на адреналине, на эмоциях, провоцируя, они снова становились подростками. Это правило сейчас и нарушил Лёва. Привлек всё Шурино внимание очередным невероятным заявлением и, чувствуя его пристальный взгляд, наклонился и снял бельё. Аккуратно сложил и убрал в рюкзак. Остался в одних носках, но ненадолго — их тоже снял, поочередно приподняв ноги. Шура разглядел за эту минуту всё и даже больше, не в силах отвернуться. Тонкие рельефные ноги с колючими светлыми волосками, плоские бёдра, полоска волос от пупка, но бритый лобок… Всё это он уже видел пару дней назад и гораздо ближе, но теперь ощущение складывалось такое, что он не прикасался к людям последние пару лет вообще. — Ты что делаешь? Ходишь светишь, блять, — ругнулся Шура. — Предупредил бы. — Просто переодеваюсь. Нам, блядям, стесняться нечего. Лёва же присел перед рюкзаком — выпирающие позвонки стали особенно острыми — и нашёл новые трусы и короткие носки как раз под концерт. Нетрудно догадаться, что из этого он надел первым, а что так и оставил в руках, когда поднял на Шуру требовательный взгляд. — Сейчас же одевайся и пиздуй, агент провокатор, — Шура хмыкнул. Он всегда шутил над тем, что его пугало, и Лёва его действительно, чёрт возьми, сейчас пугал. Лёва не наклонился снова. Он подошёл. Подошёл, короткими мягкими пальцами повёл от Шуриного живота ниже, пока не взял член, уже опасно твердеющий. От этого прозрачного намёка Шуре моментально перехотелось: так было неинтересно. — Есть ещё время. — Одевайся. И пиздуй работать, — повторил и, перехватив Лёвино запястье, отстранил от себя. — Пожалуйста… — Лёва просил не по-настоящему: да, ему хотелось, но сейчас он больше играл, зная, в чём Шурина слабость, зная, как он любит, когда Лёва просит. Глянул невинно и влюбленно, наклонив голову назад — так, чтоб не сверху вниз смотреть. — Мне повторить ещё раз? — Шурик… — Лёва опять коснулся живота, и Шура немного выкрутил его запястье, отводя от себя, и тут же отпустил, чтоб не сделать больно. Концерт прошёл восхитительно. Самое интересное должно было случиться после, и Лёва был уже готов ехать в отель… Шура тоже. И все, кого он позвал на вечеринку в своём номере, тоже. Договариваясь обо всём с Борей, Шура иногда через него поглядывал на Лёву, который стоял там же, рядышком, и смотрел не украдкой, а безотрывно — так, будто тот прямо при нём подписывал документы, чтоб сдать его в дом престарелых. — Ты зачем это сделал? — спросил тихо, когда они остались наедине. — Отметить удачный концерт. Ты, кстати, тоже приглашен. — Неужели. — Да, — Шура закинул руку Лёве на плечо и прижал к себе. Лёва почувствовал его запах — естественный, плюс терпкий дезодорант, плюс парфюм… Отвернулся. Было настолько обидно, что он даже не расстроился. Просто тут же решил отомстить, и было плевать на последствия — впрочем, как обычно. Вообще-то, вечеринка получилась неплохой. Всем было весело, все были пьяные — Шура наливал Лёве сам и пристально следил, чтоб тот не выпил лишнего — решил, ограничит его двумя бокалами красного, ну или, может, тремя, потому что пьяный мягкий потерянный Лёва был его слабостью. Очередной. Когда у Лёвы спросили, можно ли в номере курить, он сказал, что конечно можно. Под гитару пел так громко, как на концерте не пел. Под музыку из колонок танцевал, ничего не стесняясь. Шура делал потише, но тусовка уже жила своей жизнью, и вроде всё было отлично, но тут веселье прервал стук в дверь. И уже скоро их выселили. По иронии судьбы на них обратили внимание как раз тогда, когда Лёва курил на маленьком балконе, выйдя из номера. Когда его заметили, администратор сделал замечание, но Лёва ответил, что ничего убирать не собирается, и вообще тут все курят… В общем, сгладил ситуацию как мог. Он думал, сейчас им всыпят и скажут всё прекращать и всех выгонять из номера, но нет — выгнали и их самих. Шура долго что-то обсуждал с администрацией, улыбался, шутил, предлагал оплатить проживание в двойном размере, но тщетно. Пару раз ему указывали прямо на Лёву, но Лёва упорно делал вид, что не существует. В конечном итоге выселили не только их, но ещё и ни в чём не повинного Борю, который и вечеринки-то особенно не любил. Пока дотащились до нового места, пока разместились — не разговаривали. В номере Лёва попытался робко подать голос, но Шура глянул на него так убийственно, что даже не осмелился. Было, кроме раздражения, в его глазах кое-что ещё — восхищение и признание. Такого он действительно не ожидал и не мог не признать, что привлекает его внимание Лёва эффектно. Но также он не мог не признать, что сейчас с радостью бы его придушил. Впрочем, это было перманентное желание. С утра Шура даже успел немного забыть, что было накануне. Проснулся как всегда первый, ещё до будильника, под боком — голое (опять!) любимое тело, за окном солнце, впереди перелёт, завтра концерт… Лёву разбудил сразу же. Проснул руку под одеяло, потормошил его за бедро — он удачно спал на боку, — позвал, попросил вставать. Лёва недовольно приоткрыл глаза и тут же глубже закутался в одеяло. — Ты вчера окно не закрыл, холодно… И тут Шура вспомнил всё, что было накануне. Утреннее наваждение сошло. Резко сдёрнул одеяло, оставляя Лёву трястись и судорожно искать домашнее, которое он, возможно, даже неосознанно (но скорее всего всё-таки специально) стянул ночью. — Ну Шурик! Ну блин, — так расстроился, что даже не получилось возмутиться. Как на зло одежды на кровати не оказалось, и прежде, чем найти её на полу, пришлось повозиться. Одеваться в грязное, повалявшееся, он не был намерен, поэтому напрямую пошёл в душ, схватив с собой рюкзак. Сейчас он даже не рисовался — замёрзший, сонный, как всегда чем-то расстроенный, он даже и не подумал лишний раз красиво изогнуться, например, или вильнуть бёдрами — хотелось поскорее согреться. Выяснилось, что при выселении впопыхах они позабыли некоторые вещи, за которыми отправился Лёва. Он должен был остаться там, в старой гостинице, и ждать Шуру вместе с остальными, а потом все вместе они должны были поехать в аэропорт. И сейчас всё могло пойти неплохо, но теперь уже сама судьба вмешалась в их планы. Шура добрался до ребят раньше, чем думал, но времени, что он отсутствовал, Лёве хватило, чтоб сделать о нём выводы. И остальным, кстати, тоже. Шура нашёл их в холле, они сидели с вещами и, то и дело обеспокоенно глядя в телефоны, переговаривались. На Лёве не было лица. Все коротко поздоровались, но Лёва своё «привет» буквально выплюнул; казалось, ещё немного, и ядовитая слюна закапает. Шура не хотел говорить с ним наедине, но пришлось. — Теперь что? — Ты сказал, что ты записал гитарные партии! — Лёва сложил руки на груди, но вдруг одну выткнул и нервно поправил ею чёлку. — А… чего? — Шура действительно не понял и вежливо улыбнулся. — Гитарные партии для «Ангелов» записал не ты, — прошипел Лёва. — Ты обманул меня, ты стоял и на голубом глазу говорил, что их ты записал. И сегодня я из «Инстаграма», из своих же комментариев, от жены Андрея узнаю, что партии записал не ты, а он! Узнаю при всех! Ты соврал! Андрей Звонков, когда решил уйти из группы и вернуться в Россию, стал для Лёвы врагом, и конечно ему не хотелось, чтобы сыгранные им партии звучали в настолько важной, выстраданной песни. До настоящего момента Шура этого не понимал, глядя на вопрос прагматично, но теперь ему было жаль. И он понимал, кто следующий станет Лёвиным врагом. — Лёвчик… — Да что?! Ну что ты скажешь? — Послушай меня… — Не хочу! — бросил Лёва и уже собирался развернуться и пойти к остальным, как Шура прихватил его локоть и привлёк к себе. — Послушай меня. Я сказал тогда, в апреле, и думать про это забыл. Я не знал, что это так важно будет спустя полгода, родной. — Да ты никогда не думаешь. — Только о тебе и думаю. — Отвали. Чувствую себя просто посмешищем, — Лёва снова в полосочку поджал губы. — Ну прости меня, Лёвчик. Ладно, нужно выдвигаться, — вспомнил и наконец отпустил Лёвину руку. Лёва вытер её о джинсы. Он не ответил и не разговаривал до конца полёта. В самолёте с ногами забрался в кресло и снова уснул, но проснувшись был в таком же скверном расположении, как и раньше, и даже хуже. Когда раздавали напитки, Лёва убрал Шурины руки, сам потянулся за стаканом воды и, конечно, половину расплескал ему на джинсы. Шура громко втянул ртом воздух, но ничего не сказал, зато сказал Лёва: — У меня руки от стресса трясутся. Не надо было доводить. — Я хотел тебе передать стакан. — Ага, чтоб опять что-то сделать и потом всю жизнь припоминать. Нет, спасибо, теперь я сам. Как выяснилось, тебе вообще доверять опасно, — Лёва глотнул воды, немного подумал, пожевал щёку и снова заговорил. — Кстати, есть идея, кому в следующий раз доверить исполнять инструментал в наших песнях. Первый кандидат. Адольф Гитлер. Есть небольшая загвоздка, он умер, но думаю ты и из-под земли его ради такой цели достанешь. Второй. Путин, конечно. С этим будет уже легче. Судя по всему, ты его позицию разделяешь. Третий. Андрей. Тут у вас уже контакты налажены, предложи ему вообще все инструменты, чтобы я слушал и блевал, и вокал записать тоже предложи, вместо меня. Четвертый… придумай сам, у тебя хорошо получается. Кинчева позови, вот. — Вижу, ты меня уже простил. — Не надейся. Наконец-то, они в гостинице. Сегодня не будет ни вечеринки, ни общего сборища, но явно будет шумно. Заселившись, Лёва первым делом забился в кресло и уставился в книгу. Сумку как обычно бросил там, где Шура о неё споткнулся. Потом Шура споткнулся о его обувь и, не выдержав, пнул её. Лёва тут же поднял глаза. — Меня, наверное, представил? Шура улыбнулся и помотал головой. Очень быстро вернул себе самообладание. — Нет, не представил, что ты. — Угу, — в очередной раз протянул Лёва с самым скучающим и печальным выражением лица из всех. Возможно, он бы повеселел, если бы Шура хоть раз за эти дни позволил ему покурить, но проверять Шура не собирался. У него было много шансов взять у кого-нибудь сигарету или стащить всю пачку у Шуры, но от чего-то сомневаться в его честности не приходилось. Шура умылся, переоделся, причесался и снова оказался возле двери. Лёва, уже даже не пытаясь сделать вид, что его интересует книга, отложил её и стал ждать объяснений. Поняв, что объяснений не будет, спрыгнул с кресла и подошёл. Он хотел действий, хотел, чтобы Шура куда-то продвинул их отношения, до боли хотел его, хотел, чтоб его заставили это показать. Если вчера это ещё было весело, то сегодня он бы уже не пережил. — Куда ты? — По делам. — Шур? — спросил Лёва так серьёзно, что стало понятно — сейчас они не шутят. Шура, обувшись, мягко взял его за руку и поцеловал напряжённые пальцы. — Правда надо съездить на площадку и проветриться, Лёвчик. Я вернусь к шести. Реакция не заставила себя долго ждать — глаза опять заблестели, а лицо приобрело такое выражение, которое хотелось стереть как можно скорее: брови нахмурены, глаза грустные, губы то надуты, то растянуты разочаровано. Значит, может ещё подержаться. Отпустив руку, Шура теперь взял его короткую крепкую шею, слегка надавил большим пальцем на кадык, а указательным и средним — на загривок. Лёва ненадолго прикрыл глаза, шагнул ближе и потянулся за поцелуем — и Шура ответил, хоть и коротко, но мокро, наклонив голову вбок. — Будешь ждать? Гордость не позволила ответить, и Шуре это понравилось. Скользнув рукой выше, указательным и большим пальцами подцепил подбородок, чуть наклонил голову назад. — Подмывайся пока, мешать не буду. Лёва наконец стал реагировать — смутился. — А что, есть повод? Подмытым приятнее спать ложиться? — Будешь хорошо себя вести, узнаешь, что приятнее делать подмытым, — Шура мазнул пальцем по мягким, наконец-то расслабленным губам. Лёва попытался прихватить ими его палец с аккуратно накрашенным чёрным ногтем, и Шура позволил, но снова коротко, после чего влажно щёлкнул по губам, сильно оттянув нижнюю, чтоб обнажить розовую десну. Наконец, убрал руки и, отряхнувшись, глянул в зеркало. И у кого ещё сильнее блестят глаза? — А, чуть не забыл. Возьми у меня в чемодане «Бепантен» и положи в холодильник. Он тебе сегодня понадобится. — Ладно. Покурить-то можно? Шура с удовольствием ответил: — Нельзя. Три часа прошло незаметно. Лёва сделал вид, что Шурино возвращение его не то чтобы впечатлило, хотя на самом деле он уже сейчас готов был упасть ему в ноги. Нельзя было. Нужно было держаться и наконец дать Шуре себя проявить. Чтобы он заставил его упасть в ноги. — Не поздороваешься даже, м? — начал Шура. В номер прошёл в обуви, только пальто на крючок повесил. — Не заметил, как ты вернулся, — Лёва, теперь уже в очках, пижаме и с немного влажными волосами, снова читал. Обойдя его, Шура наклонился и опёрся рукой о подлокотник кресла. Совсем близко. Лёва опасливо поднял глаза, выжидающие и сейчас нисколько не хитрые — невинные, печальные. Шура осторожно снял с него очки, согнул дужки, повесил себе на горловину футболки. Лёва не посмел ничего сказать, и Шура схватил его за челюсть, пару раз пристукнул пальцами. Притянул к себе, поцеловал с чувством, глубоко, неожиданно нежно. Отстранил, продолжая смотреть в глаза. Сейчас Лёва выглядел ещё более неудовлетворенным, чем раньше, и даже спросил в своей неповторимой плаксивой манере: — Что, всё? Ради этого я тебя… Договорить Шура ему не дал — ударил по щеке, со стороны которой ещё недавно перебирал пальцами. Получилось хлестко, громко, сильно. Лёва сдавленно пискнул, скорее даже мяукнул, шикнул и затих. Голова так и осталась висеть в противоположную сторону, и челка упала на лицо, но Шура спешно убрал её, чтобы видеть эмоции. — Ну как? Ещё хочешь? — спросил, опять развернув к себе. Лёва смотрел живо, испугано и почти из-за этого не косо — прямо на него. — Отвечай. Лёва молчал, и Шура снова ударил, по той же щеке. Всхлипнув, теперь Лёва сам к нему повернулся. Загорелось у него всё лицо, но та сторона, по которой бил Шура, — особенно. Коснувшись её и погладив успокаивающе тыльной стороной ладони, Шура ощутил жар. — Думаешь, если сделаешь мне больно, то заставишь слушаться? — усмехнулся Лёва и повесил голову — Шура подобрал его за волосы и заставил снова посмотреть, не прятать лицо, и свободной рукой снова дал пощёчину. Эта получилась сильнее остальных, потому что Лёва даже не мог отвернуться — его держали крепко. На глаза навернулись слёзы, но он быстро сморгнул их — даже не капнули. Хлюпнул носом, тяжело сглотнул. Шура достал из мини-бара воду, налил и вручил Лёве стакан. — К лицу не прикладывай. Выпей, — скомандовал холодно. Лёва чисто физически не смог ослушаться, хотя щёку щипало, и из-за ударов уши болели — настолько сильно кровь прилила. Пока Лёва пил и немного приходил в себя (нельзя было делать с ним всё и сразу — слишком слабые нервы; а ещё Шура ненавидел спешить и обожал заставлять ждать — особенно тогда, когда он и так ждал слишком долго), Шура готовил продолжение вечера, зная, что сейчас он не обратит внимания. Покопался в Лёвином чемодане, достал оттуда что-то. Потом открыл свой рюкзак, с которым ходил на улицу, и взял купленную накануне смазку — самую обычную. Снова вернулся к Лёве, глядящему в одну точку — краска с лица сошла, но только не с ушибленной щеки. Шура кинул тюбик на кровать, а сам снова стал над Лёвой. — Расстегни ремень, — попросил, взяв за голову. Лёва послушно дотянулся, приподнял футболку, чтоб добраться до пряжки, и справился с ней. Думал, что сейчас будет делать минет, и даже подался к ширинке, но Шура остановил его: — Нет, не трогай. Ты ещё даже близко ничего не заслужил. Лёва остановился, положил ладонь на свое бедро и погладил — специально не слишком высоко, чтобы Шура не сделал замечания. Он тоже не хотел, чтобы всё кончилось слишком быстро, и вообще обычно себя не касался, пока этого не делал или не просил Шура. Шура знал его тело куда лучше, чем он сам. Шура резко вытянул из шлевок ремень, сложил вдвое и, сев на край кровати, положил к себе на колени подушку. Лёва уже стоял рядом — просто пошёл за ним. Поняв, чего он хочет, отпрянул. Надо сказать, что Лёва не просто был согласен на происходящее — он сам просил, а Шура цензурировал его желания, не делая ничего, что на самом деле могло бы его ранить — как физически, так и психологически. Он сам был достаточно мягким и насилия не любил, никогда им не занимался, и уж точно не стал бы причинять Лёве боль просто так, не зная, что им нравится это одинаково сильно. Обычно Лёва направлял его, но только не в такие моменты, когда ему хотелось за дело быть наказанным. За разумность происходящего отвечал, конечно, Шура, и он прекрасно понимал границы, которых совсем не видел Лёва. В чужих руках он бы легко мог себе навредить, но только не в Шуриных. Шура же придумал использовать стоп-слово, и этим словом было «стоп». Лёва исправно пользовался им, если становилось нехорошо — голова сильно заболела, руки затекли, слишком больно становилось — он говорил, если Шура не успевал первый заметить, что что-то не так. И сейчас всё не просто было так — всё шло наилучшим образом. Лёва правда боялся наказания, и какая-то его часть сопротивлялась — в этом и был весь смысл. — Приспусти штаны и ляг ко мне. — Нет… — Если мне придётся встать, поверь, будет хуже. Ты уже на такое нахуевертил, что лучше судьбу не испытывать. Если не хочешь, чтоб я привязал тебя к кровати, сходил по магазинам и вернулся с той пробкой, которая тебя испугала. А я это сделаю, — говорил Шура спокойно, уверенно, не напрягаясь. Когда они в последний раз были в секс-шопе, Шура в шутку показал Лёве игрушку такого размера, который даже не ясно, для кого существует. Лёва не верил, что он сделает подобное, но верил, что будет хуже, поэтому всё-таки подошёл обратно, по касательной взглянул на возлюбленного, языком смочил губы. Домашние треники спустил чуть ниже середины бёдра и медленно, обречённо лёг животом к нему на колени. Из-за подушки таз оказался совсем высоко, а сам Лёва ткнулся опять покрасневшим, теперь уже от стыда лицом в простынь. Сжал её влажной подрагивающей ладошкой, судорожно и долго выдохнул, пытаясь успокоиться. Обычно Шура шлёпал его ладонью; если ремнём, то не в таком положении. Так он клал его в совсем уж исключительных случаях, и шанса привыкнуть не было. Шура огладил ладонью гладкие, почти плоские твердые ягодицы, сам оттянул штаны ещё ниже — Лёва аж приподнялся на локте, почему-то это показалось особенно унизительным. — Опустись и лежи спокойно, — Шура снова обманчиво ласково огладил его, как делал обычно перед самым нежным сексом, и вдруг — сначала Лёва вскрикнул и только потом почувствовал в полной мере — да, Шура его ударил сложенным вдвое тонким ремнем. Обычно он использовал ремень потолще, и было не так чувствительно, но сейчас об этом даже не подумал. — Что, больно? — Нахуй иди, — прошипел Лёва сбито. Было скорее нейтрально, и вскрикнул он просто от переизбытка эмоций. Теперь он был готов и, прикусив губу, почти никакого звука не издал, когда почувствовал следующие шлепки. Это было хорошо: теперь Шура точно знал, что он сопротивляется и не будет стонать, пока не станет невыносимо. Знал, как Шура любит слушать его, и до последнего не хотел сдаваться. Тем лучше. Первые минуты две Лёва терпел. Шура с силой бил раз пять, а потом гладил и успокаивал, на что получал дрожащее обиженное: «Отъебись» или подобное, и продолжал. Потом, когда кожу ранило, и вся область ягодиц и бедер покраснела, стало куда больнее. Лёва стонал не как во время секса, а как во время сильного плача — всё ещё пытался сдерживаться, но так выходило даже искреннее и пошлее. Пытаясь хоть как-то отвлечься, чуть изменил позу — опять приподнялся, за что Шура хлестнул его совсем сильно, в том месте, которое стало уже бордовым — ближе к нижней части, к счастью, не там, на чём Лёва обычно сидел. Он стал чувствительнее с прошлого раза, когда они этим занимались, потому что сильно похудел, и многого ему не потребовалось — в первый раз он вскрикнул от боли довольно скоро. Шура остановился, как будто бы даже и ремень отложил, и Лёва засмеялся: — Я думал, тебе похуй, ч-что я… на мою боль, — говорить ему уже было тяжело, но Шура понял, что он имеет в виду. — Мне не похуй, Лёвчик, — и, ничего не объясняя, изменил их позу: теперь Лёва лежал головой к изголовью животом на одной ноге у Шурика и вообще не видел происходящего. Его собственные ноги были частично спущены с кровати. В таком положении он ещё никогда не находился, и его даже удивило, что Шура вообще это придумал. А Шура в порыве вдохновения вообще на многое был способен. Вот сейчас пороть стало гораздо более удобно — он мог размахнуться посильнее и бил скорее по диагонали, а не горизонтально, как обычно. Перемены Лёва почувствовал сразу же. На каждый удар его ноги вздрагивали, и сейчас это прямо бросалось в глаза. Он перестал даже пытаться сохранить своё достоинство и почти в голос кричал, иногда выставляя ладонь назад, как бы пытаясь оттолкнуть Шуру. Шура проводил по его руке пальцем и каждый раз откладывал её. Всё это длилось не так уж долго, но Лёве хватило, чтоб затрястись — боль, ожидание, возбуждение, страх и, главное, удовольствие смешались. Лёва надеялся, что Шура позволит ему перелечь, что возможно они окажутся наконец лицом друг к другу, но пока было не время. Шура опять успокаивающе погладил его, и на этот раз Лёва подался навстречу, ловя каждое его движение. Уже хотелось жалости, понимания, ласки. Уже не хотелось быть против и провоцировать, но думать об этом надо было раньше. — Шурик, пожалуйста… — залепетал невнятно. Услышал, как Шура открыл тюбик, и вдруг почувствовал холод — Шура вылил на него немного лубриканта. Лёва был в удобной позе, потому что мышцы легче было расслабить, но Шура решил сделать её ещё удобнее и расставил его ноги. Не дожидаясь, пока смазка растечется, Шура почти невесомо провел пальцами по ложбинке и медленно ввёл в Лёву один только мизинец. Он, такой напряжённый и взволнованный, с трудом пустил в себя даже настолько, но Шура любил его растягивать, и проблемой это не было. Другое дело — собирался ли он вообще сейчас заниматься растяжкой? Он до конца вошёл мизинцем несколько раз, потом заменил его средним пальцем, добавил указательный… двигал ими скорее только смазывая, чем растягивая. Едва Лёва смог расслабиться, его оставили вообще без ничего. — Я тебя очень хочу, — признался, инстинктивно сдвигая ноги. Шура расправил их, и сразу после Лёва услышал хорошо знакомый звук вибрации. Эту игрушку купили недавно — силиконовые шарики на гибкой сцепке. Чередовались маленькие и побольше, и в тех, что больше, был вибрирующий механизм. Впрочем, даже они были достаточно небольшими. Всего шариков было семь, на конце — колечко, чтоб вытаскивать. Лёва вообще сложно относился к игрушкам, а особенно к тем, которые использовать нужно было при Шуре — снова становилось стыдно. — Нет, пожалуйста, давай уже ты, — попросил тихо. Игрушки — для медленного, долгого секса, а на это он настроен не был. Шура ожидаемо не прислушался. Лёва дёрнулся, показывая, как ему это не по душе, и Шура с радостью его за это наказал — новым шлепком. Теперь даже ладонью получать было больно, и Лёве не оставалось ничего, кроме как смириться со своей участью. Так как он не был слишком растянут, чувствовал каждый миллиметр каждого шарика. Даже маленькие входили с трудом, а потом Шура тянул обратно, и становилось пусто. Он дожидался, пока игрушка погрузится, и через пару секунд доставал. Вибрация чувствовалась сильно. Лёва поднимал задницу как можно выше, надеясь, что расслабится ещё сильнее и не будет чувствовать всё так остро, но это не помогало, и он просто бессмысленно дёргался туда-сюда, постанывая, будто пытаясь сбежать. Наконец, Шура ввёл в него всё, кроме последнего шарика, от которого уже тянулась ручка с кольцом-стоппером. — Ты молодец, Лёвчик, — сказал тихо, целуя — в бедро, поясницу, лопатку, плечо, шею… лёг рядом, перевернул Лёву на бок (так игрушка давила внутри ещё сильнее), обнял, прижал к себе, чмокнул в губы. Из правого глаза текла слезинка, и Шура лизнул её, а потом лизнул распухшие и поэтому большие покрасневшие губы. Нижнюю он прокусил, и у Шуры во рту осталось солёно не только из-за слезинки, но и из-за крови. — Я хочу тебя, — повторил Лёва прямо в лицо, надеясь, что Шура опять поцелует, и Шура поцеловал. Они встретились языками, потом Шура снова зацеловал ниже, прихватывая нежную кожу на шее и тут же отпуская. А потом вовсе отстранился, чтобы понаблюдать за Лёвой со стороны. Тот недолго пролежал на боку — вскоре перевернулся на спину, выгнулся, закрыл ладонью лицо, постанывая. Взъерошенный, жалкий, мечущийся. У него давно уже была эрекция, но он знал, что ничего никто с этим делать в ближайшее время не станет. Снова перевернулся на живот, стал в коленно-локтевую и метнул на Шуру настолько умоляющий взгляд, насколько душераздирающей и была его ситуация. Но Шура долго мог смотреть, как он прогибается, просит, плачет, ищет пятый угол и позу, в которой станет легче, пока из него торчит ручка вибратора с колечком на конце… — Ладно, иди ко мне, — позвал Шура, потянулся к нему, снова поцеловал, снова дал воды и даже напоил сам, зная, что сейчас Лёва снова всё расплескает. Попив, он заметно оживился, но глаза всё ещё были затуманены. Шура, взяв его за руку, спустил с кровати на пол, коленками на жёсткий шершавый ковролин. Лёва подался вперёд, уложил ладони Шуре на ноги и повёл выше, оглаживая и согревая — ладони сильно намокли. Шура всё ещё оставался одет и обут, и, сидя на кровати, надавил Лёве на внутреннюю сторону бедра носком. — Вот теперь можешь, — позволил Шура и переложил Лёвину руку на свою ширинку. Непослушные пальцы слишком долго расстёгивали пуговицу и замочек, и Шура помог ему — поднялся, чтоб было удобнее, вытащил уже давно стоящий член, пару раз провёл по нему и толкнулся навстречу Лёве. Лёва знал, чего от него хотят. Приподнялся, больно царапая колени о ковер, поцеловал розовую островатую головку, ствол; приподняв майку, поцеловал Шуру в живот, пока пытался накопить достаточно слюны. Потом приоткрыл свой небольшой рот, высунул язык, лизнул и наконец взял. Лёва мог расслабить горло и принять хоть до самого основания, но во рту было слишком сухо от волнения — Шура взял его за волосы и попытался управлять, но это оказалось неэффективно. Тогда он отстранил Лёву, снова задрал его голову, наклонился и, пошире приоткрыв его рот, плюнул. Не то чтобы этого действительно могло хватить, но от возбуждения у Лёвы помутнело в глазах — и слюны от него же стало больше. Лёва не сглотнул — снова потянулся к члену и принял уже сразу на всю длину. Теперь пошло быстрее. Отвлекшись на это, Лёва смог немного забыть о стимуляции внутри него — он вообще от всего за любимым делом отвлекался. Шура сам двинул бёдрами, прижав Лёву за голову — так глубоко, что он задохнулся, всхлипнул, замычал, но это не было поводом остановиться — Шура держал его мягкие волосы, поглаживал их и при этом не давал даже вдох сделать. Не дольше минуты, но всё-таки. Оторвав от себя, Шура увидел, что лицо у Лёвы снова покрасневшее, мокрое от слёз и сбившейся в пену слюны. Лёва жадно пытался отдышаться, и Шуре снова пришлось его отпаивать — тогда стало легче. — Можешь вытаскивать, — позволил Шура, ненадолго вернувшись на кровать за смазкой. Лёва упёрся в кровать грудью и локтем левой руки, а правую завёл за спину, взялся и потянул за колечко игрушки. Шура не помог ему ни разу, но смотрел внимательно. Слушал приглушенные стоны и всхлипы, видел, как дрожат Лёвины пальцы и напрягается всё тело, как он приподнимается, вытягивая из себя шарики. Наконец отложив их, он выдохнул и вжал лицо в одеяло, отдыхая. Шура устроился за ним, ухватил за ноги, расставил. Пока смазывал свои пальцы, целовал Лёву в плечо; пока вводил в него — кусал в шею. Хотел проверить, насколько он растянут, и выяснилось, что почти ни насколько — пришлось заниматься этим самостоятельно. Лёва сильно вспотел — весь был мокрый, особенно под мышками и на спине, напряжённой, с татуировками крылышек, сильно прогнутой. Теперь он расслабился быстро — просто настолько хотел уже почувствовать Шуру в себе. Слишком стараться Шура не стал — главное, добавил побольше смазки, чтобы было безопасно. — Пожалуйста, — повторил Лёва сладко, хрипло, глухо и высоко. Коленями елозил по ковру, чувствуя, что уже и они тоже горят. Останется ли на нём хоть одно живое место теперь? Шура надавил головкой в чуть расслабленное колечко мышц — и отстранился. Нескольких таких обманчивых раз хватило Лёве, чтобы начать умолять и опять протянуть руку назад, и Шура понял, что может начинать. Войти до конца оказалось сложно — Лёва поджался, как только почувствовал его, застонал, потянулся сначала вперёд, а потом назад, насаживаясь. Когда Шура двинулся назад, он вздрогнул и заскулил — это было больнее. — Расслабься, — попросил Шура, взяв его обеими руками за ягодицы и немного раздвигая, чтобы помочь себе войти до конца. — Я люблю тебя, — проплакал Лёва, пряча лицо в ладонях. Ему было немного больно, очень хорошо и просто сильно — он себя не контролировал, но так хотел, чтобы Шура с ним разговаривал. — Любишь? — Шура начал двигаться — медленно, но хотя бы в темпе, под который Лёва мог подстроиться. — Да! — Ну тогда покажи, насколько сильно. Лёва сполз пониже, позволяя Шуре делать с собой всё, что ему хотелось. И Шура делал. Поняв, что Лёва стал к нему привыкать, ускорился, а потом и толчки стали сильнее, резче; Шура сжал всё ещё бордовое бедро с наливающимся синяком, и он вскрикнул. Пускай всё это было красиво и возбуждающе, долго находиться в одежде и на полу Шура не смог. Помог Лёве забраться на койку, закинул туда смазку, а сам быстро разделся догола и разулся. Он тоже вспотел, немного устал, но сил в нем было много. — Хочешь нежнее? — предложил несерьёзно, устроившись сверху. Перед тем, как снова войти, смазал свой член и Лёву тоже, раскидал его ослабшие ноги. — Нет, жёстче, — попросил, задыхаясь от нетерпения. В сущности, только эту просьбу Шура и хотел услышать. Ему нравилось, когда Лёва признавал, насколько ему это необходимо, а Лёве нравилось, когда Шура получал его так, как сам хотел. И Шура тоже хотел быть жёстким. Может, позу выбрали и не самую удобную, но Шуре было необходимо видеть его лицо, чувствовать и слышать дыхание, заставлять выгибаться и кусать в губы — опять до крови. Губы раздуло, и он держал их открытыми, обнажая белые мелкие зубки и кончик беспокойного языка. Резкие, болючие, частые движения заставляли его вздрагивать и стонать, запрокидывая голову назад. Шура взял его шею, обвёл большим пальцем кадык, а свободной рукой на пару секунд коснулся члена, и Лёву подбросило. Он широко распахнул мокрые глаза, глядя на любовника, и сдавленно захрипел. — Ты скоро? — спросил тихонько, не решаясь напрямую сказать. — А ты? — Ты дашь мне кончить? — А ты попросишь? — Прошу… — вот теперь Лёва говорил по-настоящему, так, будто от этого зависела его жизнь. Шура продолжал грубо трахать его, сжимая шею, но не придушивая, просто контролируя каждый вздох, и, казалось, не собирался доводить до оргазма, и Лёва всё повторял и повторял, хотя говорить было тяжело до невыносимого. Скоро он даже перестал умолять, снова переходя на стоны и мат. И когда он уже ни во что не верил, Шура переложил его ноги к себе на плечи и погладил член. Так было куда удобнее. — Не сдерживайся, — шепнул Шура и задвигался глубже, медленнее, чуть поменяв угол. Даже если бы Лёва хотел, не смог бы сдержаться, но после Шуриных слов он точно понял, что даст ему реакцию в полном объёме. Когда почувствовал приближение оргазма, заумолял: — На останавливайся! — и положил ладонь на Шурину руку, сжимающую его шею, а Шура перевернул её и переплел пальцы, удобно упираясь в кровать. Лёва впился длинноватыми ногтями в его спину, царапая и щипая. Удовольствие накатывало на него волнами, заставляя то выгибаться, то выпрямляться, вжиматься в Шуру. Когда кончил, Шура громко застонал в этот момент: всё Лёвино тело сжалось, напряглось, обхватило его особенно крепко. — П-помочь тебе? — спросил Лёва, пытаясь придти в себя. Шура просунул между его губ большой палец, обнимая ладонью лицо, помотал головой. Он тоже был близок. Лёва тонко, рвано постанывал, мягкий, податливый, невероятно горячий внутри, всё такой же тесный как в юности — думая обо всём этом, Шура тоже кончил. Попытался отвернуться, но Лёва остановил его — укололся о щетину, заправил прядь длинных волос за ухо. Брови у Шуры подскочили совсем высоко, он крепко стиснул зубы, снова простонал, и Лёва почувствовал, как внутри становится мягко и влажно. Шура в последний раз за эту близость прильнул к его губам — и в первый так легко, повседневно, благодарно. Они всё ещё были друг в друге и, казалось, не собирались разъединяться. Шура сбил с Лёвиного лица с лёгким следом мокрую завившуюся чёлку, поцеловал раненую щёку, потом — наморщенный нос. Лёва погладил Шуру по шее сзади, перебрал тонкие длинные волосы, улыбнулся. — Ты лучший, — признался, шевеля пальцами ног, всё ещё заброшенных Шуре на плечи, и Шура медленно снял их, а потом аккуратно вышел, придерживая за внутреннюю сторону бедра. Лёва ойкнул, перевернулся на бок. Из него вытекла пара вязких капель. Только сейчас он понял, насколько болело всё: лицо, бёдра, колени… Шура тоже, отойдя от неги, обратил внимание. Колени были растерты до крови. Больше нигде, кроме губ, крови не было: Шура вообще никогда не бил его настолько, чтоб она появилась. Одел их обоих: на себя натянул весь комплект домашнего, на Лёву — только штаны, поскольку он не был против ходить с голым торсом, но только не полностью нагим. В ванной Лёва сел на бортик, и теперь Шура опустился перед ним на колени, закатал штанины как можно выше и стал мокрыми ватными дисками протирать содранные колени. Лёва даже не пикнул, накручивая Шурины пряди на палец. — Щиплет, — оповестил, надув губы, и получил то, что хотел — Шура поцеловал колено и обнял ногу. — Прости. Внизу не болит? — Болит. Но всё нормально, — Лёва снял ватный диск с едва заметным розовым следом, опустил на колено Шурину голову. — Всё хорошо, правда. Ты моё чудо. — Чудо, чудо, — улыбнулся Шура и, поднявшись, поцеловал Лёву в макушку, а тот схватился, прижал за талию и ответно поцеловал в живот. Сейчас ему как никогда хотелось ласки, и Шура готов был её дать, но только после всех обязательных процедур. Отправив Лёву обратно в кровать, вытащил из холодильника «Бепантен». Погладил Лёву по бедру, расправив пальцы. — Я сниму с тебя, чтоб намазать? — спросил, взявшись за резинку штанов. Лёва кивнул, но снял всё-таки сам — мог бы и вообще не одеваться, но на самом деле не мог бы: не любил ходить голым, особенно после такого. Шура вылил холодного геля себе на руку, потом аккуратно коснулся Лёвиной покрасневшей и кое-где уже посиневшей кожи. — Приятно, — мурлыкнул Лёва, повернув к нему голову. — Знаешь, Шурик, ты у меня такой красивый. — Ты красивее, — Шура, тем не менее, широко улыбнулся и оставил Лёву лежать на животе, прикрыв полотенцем ниже пояса, пока крем не подсохнет. — Дай руку. Лёва дал, и Шура, поцеловав её, выдавил ему на пальцы ещё немного «Бетантена». — Щёчку намажь. Синяка не будет, но я хочу, чтоб скорее всё прошло, — попросил, боясь трогать его лицо после тела — вообще-то, Лёва очень трепетно относился к коже на нём, поэтому разобрался сам. Попытался распределить крем равномерно по щеке, но боль отступила давно, и он даже не помнил, где был очаг, поэтому намазал где-то ближе к скуле — там Шура как раз не бил никогда, зная, что останется кровоподтёк. Шура взял его ладонь и сам ею провёл там, где было нужно. Лёва благодарно улыбнулся. Теперь его всё устраивало. — Сигареты в кармане пальто можешь взять, — разрешил Шура. Лёва жалобно глянул на него и вздохнул, облизнул всё ещё пухлые губы, наклонил голову набок. Не понять было невозможно, отказать — ещё сложнее, и идти за сигаретами пришлось Шуре. Взял и его, и свою пачки. Закурив, поджёг Лёве тонкую сигаретку и сам воткнул ему в приоткрый рот. Вот теперь было идеально.