Чужие краски

      «У нее ещë будет шанс пожить для себя»       Лейн пообещала. Не Кире, лишь самой себе. В тот момент внутри так громко что-то щёлкнуло, из-под пелены пустоты проступили раннее забытые чувства.       Надежда на кого-то другого. Желание помочь вытеснило уже привычные мысли о выгоде, о том, что Лейн живет лишь для себя.       Там, на подкорке сознания, зажила рана, скрепились вместе две кровоточащие части. Это было так больно, хотелось вывернуть тело наизнанку, лишь бы перестать страдать. На колени упала слеза. Криптограф смотрит, как медленно капля впитывается в ткань. Острое желание оправдать это болью внутри рассыпалось.       Стало невыносимо печально. И Лейн никогда бы не поверила, что это из-за смерти снайпера, с которой она никогда не ладила. Внутри все срослось, и потому же теперь царапали неизведанные мысли.       Стеклянные глаза метнулись по комнате, как будто что-то судорожно ища. У бывшей владелицы комнаты в Оксфорде лежали краски. Старые, почти засохшие, наверняка самые дешевые. Но смотря на них сейчас, пигмент казался таким ярким и красочным, будто отдельный к фрагмент из другого мира. Дождь все еще бил по окнам в неистовой борьбе, пока Лейн слегка дрожащими руками взяла стакан и набрала дождевую воду.       Она не чувствовала ни холода от пола, ни ветра с огромных проломов в стене. Душу разрывало на мелкие части.       — Не хочу, я не хочу...       Дверь в комнату Киры казалась слишком яркой. Будто сейчас она откроет еë, и снайпер снова окинет ее недовольным взглядом, спросит, что она здесь забыла.       Но там было абсолютно пусто. И открывать дверь для этого вовсе необязательно.       Хватая черную краску Лейн перестала думать о том, что скажет Донован на этот акт вандализма. Большим пальцем она вычерчивает линию, одну за другой, пытаясь пресечь в себе мысли.       Мысли, мысли, мысли, мысли...       Она и не думала что чья-то смерть может принести столько боли.       Шмыгает, снова зачерпывает краску, не замечая, как еë горе смешивается с единственной красочностью в этом мире.       — Не должна... Не хочу.       Горло внутри разрывал крик, слезы неконтролируемо скатывались по бледному лицу, но линии четкие, ровные. Идеальные.       — Ты должна была жить. Ты заслуживала жить. Все твоë только начиналось... — баночку она кладет в сторону, берет другую.       В судорожный шепот закрадывается куда больше смысла, чем видится со стороны. Синяя краска так бьет в глаза, слез становится неизмеримо много.       В голове с бешеной скоростью проносятся лица родителей — тех, с кем любовь всегда была чем-то обязательным. Но вспомнив знакомые черты, становится еще больнее. Грудь режет изнутри тупым ножом, раскалывает все разумное, что помогало ей выжить.       Пальцы под слоем краски красные, замерзшие, Лейн физической боли не чувствует.       Лишь когда пелена из слез сходит вниз, стекает по груди и рукам, отдавая последнее что у нее осталось, она видит на двери бабочку.       Яркую, живую, не переступившую черту.       — Ты свободна.       На подкорке громом прошумела мысль, которую Лейн не захочет слышать и понимать. Легкой бабочкой, эти слова все равно будут истиной, какой не было еще ни в одной книге.       «Чужая смерть заставила жить тебя»