Коллекция кошмаров Джейн Доу

Парк аттракционов умирал медленно, как организм, пораженный неизвестной гнилью. Его кости — ржавые каркасы американских горок «Циклон» — торчали в небо черными ребрами. Лунный свет, бледный и равнодушный, пробивался сквозь дыры в крышах павильонов, выхватывая из полумрака оскалы сломанных ларьков, пустые глазницы окон, где стекла давно стали крошевом. Клайв и Джим пролезли через дыру в прогнившем заборе в поисках острых ощущений и мрачных кадров для друзей. Клайв шел первым, луч его фонаря выхватывал из полумрака облупившихся клоунов, лежащие тут и там колеса вагонеток, похожие на оторванные конечности, и горы мусора, поросшие непривычно яркой ядовитой зеленью. Джим плелся следом. Каждый скрип качелей под несуществующим ветром, каждый внезапный треск где-то в глубине парка заставлял его вздрагивать. Здесь все было не так. Не просто заброшено, а... вывернуто, будто само пространство прогнило насквозь, а стены полуразрушенного тира с выбитыми мишенями в виде уток следят за ними. — Смотри! Клайв направил фонарь вглубь парка, туда, где когда-то была детская площадка, а теперь буйно разрослась мелкая, чахлая рощица. Среди серых стволов и колючих кустов тускло поблескивало что-то пестрое, почти нереальное в этой всеобщей серости. Карусель. Небольшая, детская. Лошадки — когда-то синие, желтые, розовые — теперь были похожи на разлагающихся тварей. Краска облезла, гривы и хвосты висели клочьями грязной пакли. Глаза лошадок, стеклянные и выцветшие, смотрели в пустоту с застывшим выражением немого укора. Центральный столб, увенчанный потрескавшимся куполом, был покрыт толстым слоем ржавчины и птичьего помета. Под ногами валялись осколки зеркал, отражающих лишь клочья грязного неба. Любопытство пересилило осторожность. — Ну и красотища! — Клайв подошел ближе, осветив облупленные крупы лошадок, ржавую платформу, заваленную прошлогодней листвой и окурками. — Дай-ка гляну... Он наклонился к центральной стойке, к небольшому механическому блоку, скрытому под слоем грязи. — Клайв, нет, — голос Джима звучал чужим, сдавленным. — Посмотри на нее. Она же мертвая. И здесь... пахнет сильнее. Он втянул воздух. Здесь металлический привкус был гуще, с нотками старого ватина, пропитанного потом. И еще... едва уловимый запах миндаля. Сладковатый и тошнотворный. — Пойдем отсюда. Мне тут... нехорошо. — Трусишь? — Клайв усмехнулся, но в его голосе тоже прозвучала фальшивая нота. Он копался в механизме. — Смотри, рычажок цел. Интересно, если... — он с силой дернул на себя рычаг включения. Где-то в недрах механизма раздался глухой, влажный щелчок, будто костяшка в скелете великана встала на место. И затем — тихий гул. Столб карусели дрогнул. Ржавчина осыпалась хлопьями, похожими на засохшую кожу. Платформа содрогнулась и со скрипом, будто ворочая закостеневшими суставами, тронулась с места. Лошадки, пришпиленные к изогнутым прутьям, задергались и начали подниматься и опускаться. Их движения были неестественно плавными, скользящими, лишенными рывков настоящей механики — будто запустился не старый механизм, а что-то иное, затаившееся внутри центрального столба, ожило и начало вращать платформу. Скрип превратился в низкое, монотонное гудение, исходившее из самой земли. Музыка возникла не сразу. Сначала — лишь далекий шипящий звук, будто игла старого патефона царапала давно испорченную пластинку. Потом пробились ноты — искаженные, фальшивые, словно сыгранные на расстроенной шарманке, у которой язычки поросли плесенью. Знакомая детская мелодия превратилась в похоронный марш, растянутый и сбивающийся. Она липла к коже, заползала в уши холодной слизью. — Видал?! — закричал Клайв. — Работает! Давай, прокатимся! Один круг! — Нет, Клайв, серьезно, не надо! — Джим отшатнулся. Мир вокруг карусели начал плыть. Лошадки, казалось, поворачивали свои стеклянные глаза. Их облупленные морды искривились в подобиях улыбок, а рваные бока пульсировали. Воздух вокруг карусели начал дрожать. Контуры деревьев, развалин киоска поплыли, стали нечеткими. Звук нарастал, заполняя голову, вытесняя мысли. В нем проскальзывали далекий, искаженный смех, похожий на плач, скрежет, напоминающий скрип открывающейся двери в пустом доме... И под всем этим — ровный, пульсирующий гул. — Она же... она же не должна... слышишь? Это не мотор! — Чушь! Просто пыль поднялась! — Клайв уже вскочил на платформу, ухватившись за шею синей лошади с оторванным ухом. — Докажи, что ты не ссыкло! Страх перед насмешкой друга, перед признанием собственной слабости оказался сильнее инстинкта. Джим сделал шаг, потом еще один. Дерево под ногами было не просто старым — оно было мертвым, холодным и влажным. Джим ухватился за шею желтой лошади. Краска под пальцами осыпалась, обнажая что-то темное, липкое, похожее на засохший деготь. Джим почувствовал слабую, едва уловимую вибрацию — не от механизма, а изнутри лошади, будто под фальшивой шкурой что-то медленно шевелилось. Карусель набирала обороты. Медленно, неумолимо. Скрип превратился в протяжный, мучительный стон. Музыка стала громче, навязчивее, в ней появились новые звуки — тихий плач, переходящий в хихиканье, и глухой, ритмичный стук, как будто огромное сердце билось под землей, под самой каруселью. Мир вокруг начал меняться. Забор парка расплылся, слился с серой массой города. Деревья рощицы вытянулись в черные, бесформенные столбы дыма. Небо стало цвета запекшейся крови, хотя до рассвета было далеко. Звуки — гул карусели, визг, плач, биение — слились в один оглушительный рев, заполнивший все. Пульсация усилилась. Деревянная фигура под руками стала теплой. Мягкой. Шкура лошадки под пальцами Джима словно набухла, стала податливой. Из трещины на морде сочилось что-то темное, маслянистое, пахнущее миндалем и медью. — Клайв! — закричал Джим, но его голос утонул в визгливой какофонии. Он повернул голову к другу. Клайв все еще сидел на синей лошади, но его фигура расплывалась. Контуры стали нечеткими, будто его стирали ластиком из реальности. Его смех слился с музыкой, стал ее частью — таким же фальшивым и нечеловеческим. Джим посмотрел на свою руку, сжимавшую шею желтой лошади. Пальцы казались чужими, полупрозрачными. Холод, исходивший от мертвого дерева платформы, проникал внутрь, замещая кровь, кости, саму память. Джим попытался спрыгнуть, но ноги не слушались — они будто приросли к скрипящим доскам. Лошадка под ним дернулась вверх с неестественной силой, заставив вцепиться в остатки гривы мертвой хваткой. Джим почувствовал, как оно — липкое, темное под облезшей краской — пульсирует сильнее, притягивая, всасывая. Музыка ввинчивалась в мозг, вытесняя мысли. Осталось только нарастающее, всепоглощающее чувство неправильности происходящего. Не страха смерти, а страха стирания. Будто сам Джим был ошибкой, которую сейчас исправят. Карусель крутилась быстрее. Лошадки взмывали и падали в такт искаженной мелодии, их стеклянные глаза сверкали пустотой. Воздух густел, превращаясь в сироп, в паутину, опутывающую и удушающую. Тени вокруг слились в одно сплошное, движущееся пятно. Последнее, что увидел Джим перед тем, как его зрение окончательно поплыло и погасло, — это лицо Клайва. Оно было пустым. Гладким, как яйцо. Без глаз, без рта. Идеально чистое место, где секунду назад был человек. Потом не стало ничего. Только вихрь ржавых красок, пронзительная музыка и ощущение падения в бездну, лишенную даже воспоминания о дне. Они не вернулись. Ни в ту ночь, ни на следующий день. Через неделю их искали. Обнаружили пролом в заборе парка. Полиция обыскала территорию — нашли пустые бутылки, старый спальник, следы костров бомжей. Никаких следов двух парней. Никто не видел, как они уходили. Ни одна камера на соседних улицах не зафиксировала их лиц. Старик-смотритель соседней автостоянки в тот вечер видел только двух мальчишек, болтавших о чем-то своем. Потом они скрылись в кустах у забора. Больше он их не замечал — ни в тот день, ни на следующий. «Наверное, другим путем ушли», — подумал он и забыл. Полиция опросила друзей, знакомых. Странно, но никто не мог вспомнить их лиц. Фотографии оказались стертыми или поврежденными — засвеченными, покрытыми цифровым мусором. Родители плакали, но даже их воспоминания о сыновьях становились туманными, расплывчатыми. Через месяц о них перестали спрашивать. Через два — забыли имена. Через полгода не осталось даже уверенности, что они вообще существовали. Словно две страницы аккуратно вырвали из книги, не оставив даже клочка бумаги на корешке. А в заброшенном парке в глубине чахлой рощицы все еще стоит старая детская карусель. Ржавая, облезлая, засыпанная листьями. Иногда, в особо тихие ночи, когда ветер стихает, кажется, что из-под груды гниющего дерева и металла доносится тихий, шипящий звук. Как игла по давно испорченной пластинке. Или как последний вздох того, что когда-то помнило, что здесь что-то случилось. Но никто не помнит, что.