Коллекция кошмаров Джейн Доу

Элли Мейер сидела за кухонным столом, стараясь не смотреть на тарелку с макаронами с сыром, от которых тянуло густым, удушающим паром. Каждый кусок был похож на влажную вату, лип к небу и вызывал тошноту. — Доедай, — голос отца звучал глухо. — Я не для того на трех работах горбачусь, чтобы ты тут корчила из себя принцессу и выкидывала мои деньги в помойку. Брат Томми пнул Элли по толстой ляжке, и жир дрогнул под колготками. — Может, она на диете? — фальшиво-сладко поинтересовался он. — Хочет быть как те модели, тощие как щепки. Только у тебя, Элли, кости широкие. Не выйдет. Наш род — крепкий. Элли сглотнула комок, чувствуя, как он тяжело скатывается в уже переполненный желудок. Это был ежедневный ритуал: унизить за ее тело, а затем насильно впихнуть в него еще больше еды, словно заталкивая тюки в и без того перегруженный вагон. Мать, не глядя, пододвинула к Элли хлебницу. — Перестань хныкать и ешь, Элеонора. Ты и так вечно ноешь, что тебя в школе дразнят. Может, перестанут, если в тебе будет что-то человеческое, а не одни кости да сопли. «Человеческое». Одиннадцать лет, и уже сто двадцать фунтов этого «человеческого». Оно расплывалось на бедрах, толстыми валиками нависало над поясом юбки, тряслось под подбородком. Оно было мишенью и дома, где пахло жареным луком и тихой, постоянной ненавистью, и в школьном спортзале, где мячи летели Элли точно в голову. Сквозь линзы очков, заклеенных пластырем, мир расплывался, но насмешки долетали с идеальной четкостью. «Элли-жирная-пузатая-свинья», «Жиртрест», «Элли-Фантом», «Шар-Батон». Прозвища выцарапывались на обложках учебников, отзывались эхом в пустых коридорах, когда она последней выбиралась из автобуса. Учителя делали вид, что не замечают. Ее тело было вселенной, которую все ненавидели, тюрьмой, ключи от которой держали в руках другие. Мать покупала Элли серые мешковатые свитера, которые только подчеркивали ее массивность, а отец в шутку щипал за бока, называя «моя плюшка». Элли пыталась. Пила воду из-под крана, выдавая это за завтрак, жевала листья салата, тайком вытащенные из холодильника. Но вечером отец ставил перед ней тарелку, полную до краев, и садился напротив. Его молчание было страшнее крика. Оно длилось до тех пор, пока последняя крошка не исчезала с тарелки. Угроза висела в воздухе, и сопротивляться было бессмысленно. Один раз Элли попробовала — после особенно унизительного дня отказалась от второго куска пирога. Воцарилась тишина. — В чем дело? — насторожилась мать. — Небось, шоколадок тайком наелась в школе? Я же говорила, не давать ей карманных денег! — Нет, — прошептала Элли. — Я просто... не хочу. — Не хочешь? — отец отложил вилку. — Значит, заболела. Томми, принеси градусник. Или это ты, Элеонора, решила, что умнее всех? Что мы, себе на уме, кормим тебя чем попало? Это хорошая, домашняя еда. Доедай. Сейчас же. Элли доела. Пирог был сладким и противным, как слезы. На следующий день мать купила ей новые джинсы. — На размер больше, — радостно объявила она, заставляя Элли вертеться перед зеркалом. — Растешь! Джинсы были мешковатыми и безвкусными, еще больше полнили и без того огромные бедра. Элли смотрела на свое отражение — красное, расплывчатое, уродливое — и видела, как мать с одобрением улыбается ей в спину. Это была улыбка палача, довольного своей работой. В тот момент, когда Томми назвал ее свинорылом после того, как мать заставила Элли доесть его порцию пиццы под угрозой лишения телевизора на неделю, внутри что-то надломилось. И тогда Элли придумала. Она начала копить. Не деньги, а еду. Котлеты, завернутые в полиэтиленовый пакет, хлебные корки, слипшиеся макароны — все это она засовывала под растянутый свитер и с замиранием сердца проносила мимо отца, уставившегося в телеэкран. Она не выбрасывала это в мусорный бак — его проверяли. Она носила в самый конец заднего двора, за старый дуб, согнувшийся под тяжестью лет, и оставляла там, в высокой, пожухлой траве, словно совершая жертвоприношение. Вынос провизии стал ритуалом, единственным актом неповиновения в ее расписанной по минутам жизни. Через неделю Элли заметила, что еда исчезает. Не просто съедается птицами или бродячими кошками, а пропадает бесследно. Пакеты были разорваны с какой-то странной силой, растянуты в липкие лохмотья. Трава была примятa, будто там прилег отдохнуть большой зверь. А на коре дуба, на уровне глаз, остался жирный, липкий мазок, словно кто-то вытер об дерево испачканную лапу. Элли замерла. Кто-то был здесь. Кто-то голодный. Конфликты не утихали. Отец швырнул в угол ее дневник с очередной двойкой по спортивной подготовке и наорал, что счета за продукты растут. Мать жаловалась подругам по телефону, что «ест за троих, а похудеть не может», и что «пора бы покупать одежду в магазине для взрослых». В школе Синди Мэлоун громко, на весь класс, поинтересовалась, когда Элли собирается рожать, раз уж так располнела. Мир сжимался, становясь все уже и теснее, и единственным выходом из него был тот самый задний двор. Элли молчала и носила еду. Это было ее заклинанием, ее молитвой. Она оставляла пищу, а наутро проверяла — исчезла ли она, прибавилось ли следов. И следы в ответ становились все явственнее. Трава была не просто примятa, она была вытоптана в грязную, утрамбованную площадку. На заборе, чуть ближе к дому, появились новые мазки — толстые, сальные, с царапинами на краске. Потом они сменились грязными размазанными полосами на стене сарая. От них пахло чем-то затхлым, сладковатым и противным, как испорченное сало. Как-то раз после дождя Элли разглядела на земле отпечатки. Широкие, расплющенные, больше похожие на следы медведя, но с цепкими, почти человеческими пальцами. Они вели от дуба прямо к ее дому и обрывались под окном кухни. А на самом окне, на уровне подоконника, расплывалось большое жирное пятно. Отпечаток чего-то плоского, широкого, липкого, будто гигантская ладонь или губа прижалась к стеклу, когда что-то пыталось заглянуть внутрь. Элли перестала просто бросать пакеты. Теперь она аккуратно раскладывала еду на листе фольги, как подношение, и отступала на шаг, вглядываясь в сгущающуюся под деревьями мглу. Вечером ее снова заставили доедать ужин, рыдая от бессилия. Мать поставила перед ней тарелку с остывшей жареной курицей. — Мы для тебя стараемся, готовим, а ты нос воротишь. Нет уважения. Отец бубнил что-то про неблагодарность. Томми просто ущипнул ее за бок. Той ночью Элли не спала. Лежала на кровати, вцепившись в одеяло, и слушала, как за окном шуршит осенний ветер. А потом скрипнула ступенька крыльца — тяжело, грузно. За ним послышался приглушенный, влажный звук — шлепок по мокрому дереву. А через минуту — тихое, прерывистое сопение, будто кто-то большой и тяжелый, наклонившись, принюхивался к щели под дверью. Элли съежилась и накрылась одеялом с головой. Сопение стихло. Воцарилась тишина. На следующее утро следы были на двери в дом. Высоко, почти у самой ручки. Они медленно стекали вниз, как жирные слезы. На крыльце, на серых обшарпанных досках, отчетливо виднелся один-единственный жирный, грязный отпечаток. Он был огромным, широким, с оттисками пяти толстых пальцев и глубокой вмятиной от пятки. Элли не знала, что именно живет там, за дубом, и ест ее боль. Но она знала, что оно голодно. И что оно уже подошло совсем близко. И в глубине души, под слоем страха, шевельнулась странная, извращенная надежда: может быть, оно пришло не только за едой?