Коллекция кошмаров Джейн Доу

Алстейр Фэрчайлд не считал себя человеком впечатлительным. Он был картографом, джентльменом науки на службе у Ее Величества, и его жизнь состояла из точных измерений, четких линий и непоколебимой логики пергамента. Его мир был миром широт и долгот, где любая неопределенность считалась личным оскорблением. Поэтому долины Гленмори, эти затерянные в шотландском нагорье лоскуты дикой земли, стали для него навязчивой идеей, превратившейся в тихую одержимость. Сначала это выглядело как досадные помехи. Чернила, стекавшие с пера ровной линией, внезапно расползались на карте безобразным пятном именно в том месте, где должна была лежать долина. Он менял перья, виня бракованный наконечник, но новые ломались с тонким, почти жалобным хрустом, едва коснувшись пергамента. Он пробовал карандаш, но грифель крошился в мелкую пыль. Он даже пытался процарапать контуры иглой, но пергамент под ней морщился и рвался, не желая принимать изображение. Карты, которые он с такой тщательностью создавал, неизменно оказывались испорчены. То случайная капля чернил, упавшая якобы от неловкого движения, полностью скрывала долину. То сам пергамент образовывал загадочную складку, глубокую и неровную, именно в этом месте. Слуги, переносящие его вещи, якобы роняли трубку с тлеющим табаком, и пепел прожигал дыру ровно там, где должна была быть долина Гленмори. Случайности множились, приобретая зловещую закономерность. Разум Алстейра, воспитанный на трудах Ньютона и Декарта, отчаянно искал рациональное объяснение. Плохие чернила? Слишком влажный воздух? Но почему тогда все остальные участки карты, даже самые сложные, поддавались его руке? Мысль о колдовстве, о чем-то темном и древнем, живущем в этих серых камнях и вересковых пустошах, сначала была отвергнута с презрением. Но с каждой скомканной картой, с каждым сломанным пером эта мысль казалась все менее бредовой. В конце концов, терпение Алстейра лопнуло. Если бумага отказывалась принимать этот ландшафт, он увидит его собственными глазами и перенесет на холст. Он был картографом, и его долг — запечатлеть неизведанное. С пустым холстом, ящиком с красками и твердой решимостью он в одиночку отправился в Гленмори. В долине было настолько тихо, что его собственное дыхание казалось неприличным шумом. Алстейр установил мольберт, натянул холст и приготовил палитру. Но когда он взглянул на пейзаж перед собой, рука с кистью дрогнула, оставив холсте кривой мазок. Долина отказывалась быть нарисованной в самом буквальном смысле этого слова. Законы перспективы, которые он знал как свои пять пальцев, здесь не работали. Дальний ряд холмов, на который он смотрел, вдруг оказывался ближе скалы у его ног. Тропинка, уходящая вправо, изгибалась и возвращалась к нему слева. Алстейр пытался нарисовать линию горизонта, но она плыла у него перед глазами, искривлялась и двоилась. Вереск у его ног не был статичным. Он медленно, почти незаметно для глаза, шевелился, подстраиваясь под цвет камня, на который падала тень. Пятна лишайника на валуне перетекали, как ртуть, меняя узор. Алстейр уставился на один из камней, и ему показалось, что камень смотрит на него в ответ самой своей фактурой, неровностями и трещинами, которые складывались во что-то отдаленно напоминающее лицо. Не мимикрия в привычном понимании, а нечто большее — тотальное слияние с фоном, стирание границ между живым и неживым. Алстейр сжал кисть и с яростью принялся за работу. Он рисовал, пытаясь уловить этот обманчивый серо-зеленый цвет скал, этот мертвенный оттенок вереска, но краски на палитре вели себя странно. Они смешивались в грязные неопределенные тона, мазки отказывались держать форму. Камень, который он пытался изобразить охрой и умброй, на холсте получился размытым фиолетовым пятном. Алстейр работал часами, не замечая, как солнце клонилось к западу. Тени удлинялись, и с ними долина оживала еще сильнее. Деревья, кривые и корявые, начинали напоминать застывших в муке великанов. В узорах мха ему виделись сплетения конечностей, в прожилках на камнях — застывшие вены. Он чувствовал на себе тысячи незрячих взглядов — долина наблюдала за ним. И она была недовольна непрошеным гостем. Именно тогда Алстейр почувствовал онемение в кончиках пальцев. Он потер их, списав на усталость и холод, но ощущение не проходило. Оно расползалось по руке, и кожа на тыльной стороне ладони стала казаться ему странно... гладкой. Без пор, без привычных веснушек. Он поднес руку к лицу и с ужасом обнаружил, что контуры пальцев начинают расплываться, словно он смотрел на них сквозь туман. Он бросил кисть и попытался встать, но ноги не слушались. Алстейр посмотрел вниз и увидел, его сапоги и брюки странным образом начали сливаться по цвету и текстуре с вереском, на котором он стоял. Ткань будто впитывала окружающие цвета, становясь грубой, похожей на мох. — Нет, — прошептал он. — Нет! Его тело больше не подчинялось ему, медленно, неотвратимо укореняясь в этом проклятом месте. Алстейр чувствовал, как его позвоночник начинает изгибаться, подстраиваясь под наклон скалы, на которую он оперся. Пальцы, все еще сжимающие палитру, одеревенели, суставы потеряли гибкость, а кожа приобрела серый, каменный оттенок. Последнее, что увидел Алстейр Фэрчайлд, прежде чем его зрение окончательно помутнело и слилось с общим фоном, был его незаконченный холст. Краски на нем двигались, перетекая одна в другую, образуя новые формы. И ему показалось, что на том месте, где он пытался изобразить скалу, проступило бледное искаженное лицо с широко раскрытыми глазами. И в этом лице он узнал себя. Спустя годы нанятая обеспокоенными родственниками экспедиция, выслеживая слухи о пропавшем картографе, наткнулась на заброшенный лагерь в глубине Гленмори. Палатка истлела, инструменты заросли мхом и покрылись странным бархатистым налетом. Посреди этого запустения, как насмешка, стоял мольберт с незаконченной картиной. Краски давно потрескались. На старом холсте была изображена долина — мрачная, с кривыми деревьями и нависающими серыми скалами. Сначала картина казалась просто неудачной работой, сумбурной и лишенной перспективы, но чем дольше смотрели на нее члены экспедиции, тем больше деталей проступало из хаоса мазков. На стволе древней березы угадывался контур согнутой спины, в сплетении корней — неестественно скрюченные пальцы. В узорах лишайника на скале проступали застывшие лица с пустыми глазницами. Вся долина на картине состояла из таких скрытых, полустертых форм, из тел, навеки вплавленных в камень и древесину. И в самом центре, на крупном валуне у подножия холма, они рассмотрели еще одно лицо, более четкое, чем остальные, но оттого не менее жуткое — бледное, с расплывчатыми, словно растаявшими чертами, полными безмолвного отчаяния. Один из исследователей, видевший когда-то портрет Алстейра Фэрчайлда, содрогнулся. Несмотря на ужасающую деформацию, это лицо удивительно походило на пропавшего картографа. Казалось, он смотрел на зрителя с картины и пытался что-то сказать из самой ткани холста, из самой сути красок, застывших в вечном слиянии с пейзажем, который он когда-то так отчаянно хотел запечатлеть.