Oblivion

Мужчина спешно идёт по длинному, светлому коридору особняка, не замедляя хода, машинально склоняя голову в ответ на приветствия от стоящих на пути людей. Вид его непоколебим, взгляд упрямо устремлён вперёд, даже и не скажешь, что внутри органы узлом скручиваются в предчувствии скорой встречи с Главой. Пятнадцать лет в этом деле — срок немалый, и, казалось бы, страх давно должен был исчезнуть навсегда, но с Господином всё иначе. От Главы исходит холодная, гнетущая аура. Не та, что подстёгивает к действию, а та, что парализует, заставляет кровь застывать в жилах. Стоит лишь поймать его взгляд — тяжёлый, пронзающий, — внутри органы переворачиваются. Тело бросает в холодный пот. Складывалось ощущение, что Он знал всё: от тайн, сидящих в чужой голове, до сказанных шёпотом за его спиной сплетен.  Высокий, с проступающей на висках сединой, мужчина останавливается перед массивной деревянной дверью, вздыхает и коротко стучит костяшками пальцев три раза. Ответа не слышит, без лишних слов прекрасно знает, Господин ждёт. Входит внутрь, на лицо натягивая холодную невозмутимость.  Комната внутри выглядит как бальный зал в замке. Просторный, утопает в ярком утреннем свете, струящемся сквозь панорамные широкие окна в пол. Помещение кажется пустым: на огромной площади белоснежный кожаный диван, стоящий прямо в центре. Рядом с ним стеклянный столик на тонких металлических ножках, отражающий блёклые блики света; по углам высокие растения в массивных, матово-чёрных горшках. Между окон изящная скульптура: женская фигура в плавной, вековой позе, застывшая навсегда. Строгие колонны возвышаются, подпирают надёжно потолок, и заканчиваются под лепниной замысловатой, старомодной, кропотливо вырезанной рукой мастера. Господин болезненно влюблён в неоклассику. Вошедший сцепляет руки за спиной и покорно склоняет голову, глядя в идеально отполированную мраморную плитку под ногами. Стоит около двери, свято надеется, что задержится здесь ненадолго.  — Всё прошло гладко, — чётко отчитывается о недавней операции в порту, тщательно подбирая слова и избегает смотреть на фигуру, лениво развалившуюся на диване. Низкий голос отдаётся эхом, отбиваясь от стен. — По вашему плану. Они не знают, кто на них напал. После бойни всё подчистили. Работяги из порта за нескромную плату рта не раскроют. Если кто-то всё же решится – выслежу и отрежу язык. Потеряли десятерых наших, остальных выживших убрал сам. Чтобы не разводили ненужные разговоры. Глава ухмыляется этим новостям, разминает шею и упирается затылком в мягкую спинку мебели, разглядывая узорчатый потолок. Радуется вестям, ведь припугнул. Достаточно, чтобы по-детски наказать двух идиотов, сующих нос не в своё дело. По глупости свернули не к тому человеку, теперь придётся им пожинать плоды. — Молодец, Квон, — Господин чешет бровь пальцем, шумно сглатывает и вновь выпрямляется, опираясь локтями в колени. Оглядывает морщинистое лицо стоящего перед ним мужчины, останавливаясь на левом глазу. — Всегда знал, что на тебя можно положиться. Квон поджимает губы, никак не спешит отвечать. Он прекрасно понимает — это вовсе не похвала, скорее, язвительный укол. Напоминание ему о прошлом от Главы. За свою оплошность Квон однажды отделался малым — потерял глаз. Теперь на левый не видит ничерта: зрачок скрыт сплошной белёсой пеленой, а мир для него навсегда наполовину погрузился во мрак. Глаз выжжен сигаретой год назад, а фантномная боль до сих пор преследует его во снах и наяву.  Один раз проебался — чудом остался жив. Всё ещё находится под боком Господина, но теперь ходит рядом с ним, как верный пёс, беспрекословно доказывая свою преданность. Вот только пощады не выпросить, доверия не вернуть. За ним следят, оценивают каждое движение, всматриваются в каждое действие. Он чувствует эти напряжённые взгляды, скрытое недоверие, недомолвки. Но перечить не собирается, принимает как должное. — О Наби что-то слышно? — шатен в след бросает интересующий его вопрос, не скрывая волнения. Щурится, приподнимая брови и внимательно сверля подчиненного черными глазами.  — Нет, Господин Чон, исчезла. Испарилась, следа не оставила, — Квон выдыхает, чувствуя некое облегчение. Вопросы о ситуации в порту больше не висят над ним тяжёлым грузом. — За последние полгода так ни разу нигде не засветилась. — Обидчивая, — Чонгук машинально пальцами касается плеча, на котором под слоем одежды контуром выбита белая бабочка. — Всё ещё не может простить. Глупая. Ценит глупую всем сердцем. Любит искренне, хоть и не знает, что такое «любовь». Зато точно осведомлён, что готов оберегать до последнего своего вздоха, стеречь, словно коршун, от любого, кто посмеет её обидеть.  Наби всегда была подобна бабочке. Светлая, хрупкая, необычайно воздушная. Одним взглядом умудрялась дарить тепло, невесомый трепет в душе, флёр лёгкости и заботы. Расправляла свои крылья, стремилась быть на уровне чистого неба, порхать и мчаться ввысь. Чистотой своей смывала с чужой души вековую грязь. Но Чон сам же ей эти крылья и обломал, сам растоптал, выбросил прочь, стёр в порошок. Убил в ней всю веру и втоптал надежду в землю.  И всё же сожалений нет. Даже если бы он мог вернуться во времени назад, поступил бы точно так же, как и год назад. Решение менять не собирался.  Не его вина, что сестра отказалась принять его сторону. Не его вина, что их принципы оказались слишком разными. Не его вина, что Наби чиста душой и слишком привязалась к прошлому. Не его вина, что сестра везде ищет хорошее, когда вокруг мрак и безнадёга.  — Можешь идти, — Чонгук лениво оглядывает белые стены, кивая в сторону двери. — Держи телефон при себе, следи за… полицейскими. Отчитывайся о каждом их шаге и убедись, чтобы впредь даже не думали скалить свои гнилые клыки в мою сторону. Я начинаю уставать от лишнего внимания со стороны закона. Это раздражает.  Он отдаёт указания без особого энтузиазма, приподнимаясь с дивана и засовывая руки в карманы брюк. Помощник же старается как можно тише уйти, не роняя лишних слов. За любое неверно сказанное Чон цепляется зубами цепко и разгрызает до тех пор, пока не услышит ответ, который ему придётся по вкусу. Пока не выгрызет правду, терзая чужую душу.  — И… найди Наби. Хочу убедиться, что с ней всё в порядке, — оба понимают, что давно бы сам нашел, будь такая надобность. Просто Чонгук позволяет ей насладиться мнимой «свободой», потому и медлит.  — Слушаюсь, — Квон кивает, выходит из комнаты, плотно прикрывая за собой массивную дверь.  Квон Джихан старше Чонгука на двадцать лет, можно было бы сказать, что в отцы годится. Не смотря на разницу в возрасте, искренне уважает Господина, хотя надолго оставаться с ним наедине не переносит.  Раньше глаза Чона ярко сияли, в них плескались искренность и азарт, такие детские, невинные. Сейчас же… в карих радужках изредка мелькают отблески эмоций, но это не радость, не то виденье мира, что было раньше. Это нечто куда более жуткое. Вспышки жестокости. Кровожадности.  Власти.  Чон вырос и возмужал у Квона на глазах. С каждым днём из сопливого мальца незаметно становился хладнокровным, расчётливым, безупречно подготовленным мужчиной. Не моргнув глазом занял место руководителя, в желании провозглашать свои законы. Правильные, смелые, дающие влияние и деньги. Тело Чонгука помнит цену этой власти: мелкий шрам на левой щеке и хаотичные полосы от ножа на руках, спине, бёдрах, ясно дают понять — он заслужил своё место далеко не везением. Усердием. И болью. Оставшись в тишине и одиночестве Чонгук неспешно подходит к окну, скрещивая руки на груди, бесстрастно оглядывает территорию особняка. Воздух за стеклом тяжёлый, насыщенный запахом влажной от дождя земли. На просторном дворе, под утренним солнцем, перемещаются тени по газону. Охраны много, но этого не достаточно. На выделенной для тренировок площади молодые люди отрабатывают приёмы ближнего боя. Движения бойцов отточены, быстры, но ещё далеки до идеала. Кто-то резко падает на спину от удара, тут же перекатывается и снова встаёт. Кто-то замирает с острым ножом у горла напарника, секунду смотрит тому в глаза, а затем отпускает, позволяя жить ещё день, оставляя красную полосу от острия на шее. Порезал, но не смертельно. Бдительность — вот что важно, они учатся быть готовыми ко всему. Учатся лезть под дуло ради имени, которое чтят больше собственной жизни. За Чона и клан готовы удавиться, и это воодушевляет.  Чонгук чуть приподнимает голову, оценивающе осматривает своих людей. Они — его армия, его названная семья, которыми он распоряжается с холодным расчётом. В этих стенах нет места слабости, нет жалости к тем, кто спотыкается. Даже если совсем недавно клан был без имени, а в его рядах сидели престарелые мужчины, умеющие только языком чесать. Сейчас всё иначе. Старые приспешники давно похоронены в сырой земле, а новые люди греют надежду на светлое будущее процветающего наркобизнеса.  Чон сам выстроил эту империю из пепла, воздвиг её границы, очерчивая своё государство. И никому не позволит переступить эту черту. Под ним ходят десятки, сотни, тысячи людей. Не все знают его в лицо, но заочно боятся, стоит лишь услышать имя. — Созерцаешь владения? — хлопок двери и знакомый голос заставляют Чонгука едва заметно обернуться, столкнуться с невысоким блондином в солнцезащитных очках. — Ты опоздал, — отвечает ровным голосом, не спешит отходить от окна, а прищуренный взгляд теперь направлен на вошедшего. — Опять в очках. Снова пробуешь наш товар? — Нет, не пробую, — цокает языком, раздражаясь от вопроса. — Какая же мука бродить по затхлым участкам, — блондин кривит лицо, будто его только что облили помоями. Без лишних церемоний падает на диван, закидывая одну ногу на другую, вжимаясь в кожаную спинку всем телом. — Я, кажется, от этих полицейских провонялся коррупцией и дешевым одеколоном. — Не расслабляйся, — Чонгук едва усмехается. — Как всё прошло? Никто не успел тебя заметить? Улыбка на лице блондина тускнеет, ведь нужно сообщить «боссу» недобрые вести. Предчувствие сковывает мышцы плеч. Он рассчитывал на тихий, бесшумный визит в участок, без свидетелей, без намёка на лишний интерес. Встреча с Чхве должна была пройти тихо, призрачно, как и планировалось. Но получилось иначе, его заметили. Неудачно, глупо, слишком явно. И теперь это может выйти боком.  — Кстати, об этом, — парень прочищает горло, усаживается удобнее, выпрямляет спину и поправляет пиджак, подбирая слова. Пытается придумать, как бы мягче объяснить, что двое чертовых следователей явились крайне не вовремя.  Глава в упор смотрит на него, в глазах холодом веет сразу же, пальцы едва заметно шевелятся в сторону кобуры за спиной. Он уже мысленно сжимает оружие в руках, готов отстрелить своего заместителя, без сожаления. За излишнюю тупость. — Чимин, — голос выжидающий, низкий, хриплый от сдерживаемого гнева, громом проносится по залу. — Кто? — Мин и Ким. Чонгук стискивает челюсти, а в следующий миг резко сжимает ладонь в кулак, громко выдыхая через нос. — Я слишком часто слышу эти фамилии… Блять, тебя моим псам скормить пора, — процедил сквозь зубы, борясь с желанием всё же вытащить пистолет и прострелить Чимину коленные чашечки за его недальновидность. — Я предупреждал тебя? — Они не знают, кто я. Чхве им не спизданёт, ему жизнь дочурки дороже. Если что-то и скажет, я сразу же прикажу пристрелить её после школы, — Чимин цокает языком, спуская очки ниже на переносицу, и лениво оборачивается, переводит взгляд на шатена. В уголках губ играет улыбка, то ли нервная, то ли насмешливая. — Вдруг я просто добрый меценат, явившийся в участок с самыми светлыми намерениями? Откуда им знать обо мне? — Ебло твоё светящееся они точно запомнили, в этом я даже не сомневаюсь, — Чонгук хмурится, вовсе не успокоенный такими сомнительными оправданиями. В горле клокочет недовольство, в глазах явная усталость. — Клянусь кланом, если они пронюхают, что к закрытию дела Хёнмёнгана приложил руку Я… эта же рука ляжет на пистолет и отправит пулю в твой лоб. — Твоё лицо они тоже видели, Чон, — Чимин горько вздыхает, стараясь разрядить обстановку, но выходит у него, мягко говоря, так себе. — Думаешь, настолько умелые? Уверен, даже не догадываются, Кто на самом деле стоит за чередой событий, рушащих их жизнь. Он снова откидывается на диван, прикрывая глаза, делает глубокий вдох, стараясь взять под контроль сбившееся от напряжения дыхание. Чонгук всё так же стоит у окна, и его молчание давит на мозги сильнее любых слов. — Думаю, дохрена догадливые, раз заявились ко мне сразу после того, как унюхали «Обливион», — укоризненно колет словами шатен, снова вглядываясь во двор. Пытается успокоиться, наблюдая за дерущимися за стеклом людьми.  — Неудачный эксперимент, уже сворачиваю, — Пак хмурится, сцепляет пальцы в замок. Старается держать себя в руках. — Не знал я, что исходы от этой нарко-дряни будут летальными. Экспериментальная хуйня, которая знатно нас подставила. С производителем «Обливиона» я уже побеседовал. — Насколько плодотворно побеседовал? — Выплывет где-то в Пусане. Чёрт его знает, куда наши ребята его швырнули. Чимин сглатывает, стараясь сохранять невозмутимость, но всё же выдает себя: слишком внимательно разглядывает стену перед собой, слишком быстро снимает очки и сжимает их в пальцах. — Почему просто не убьёшь их? — добавляет, спустя минуту раздумий. — Ты всегда решал такие вопросы подобным образом. Двое следователей для тебя – мелкая помеха. Тебе ничего не стоит отстрелить их и выбросить в канаву.  Чонгук медленно переводит взгляд в затылок сидящего на диване. В тёмных глазах мелькает удивление от настолько глупого вопроса. — Убийством двух я лишь привлеку к себе лишнее внимание, которого у меня и без того слишком много, в последнее время. Трупы следователей не исчезают просто так. Их ищут. И находят. Не хочу, чтобы кто-то рыл там, где мне это не нужно, — разжевывает как ребенку, потирая переносицу. — Сейчас мне это ни к чему. Я должен быть бдительным, чтобы не повторить судьбу неумелых. Чимин прекрасно знает, о ком речь, но продолжать разговор абсолютно не желает. Неумелые уже давно подохли, и пополнять их ряд Пак не намерен.  — От Наби нет вестей? — заместитель избегает прямого взгляда, глазами бегло скользит по комнате, надеясь зацепиться за что-то, что отвлечёт от двух холодных, карих, прожигающих затылок.  — Нет, — Чон отвечает на выдохе, устало. Опускает руки вдоль тела, напряжение в плечах спадает, он будто переключается обратно в привычного себя. — Не верю, что она улетела, — голос дрожит, но тут же выравнивается. — Не могла бросить меня навсегда. На мгновение в глазах Главы вспыхивает что-то неуловимое. Слабый, ускользающий отблеск боли, слишком быстро спрятанный за отчужденностью. Внутри бушует шторм, пока снаружи тихая гладь. Чимин раздражённо проводит языком по внутренней стороне щеки, глухо выдыхает. Веки тяжелеют, глаза закрываются, он едва остаётся в сознании, хотя хочется отключиться прямо на этом диване. Организм требует отдыха, но сейчас Пак обязан держаться: два следака неожиданно обрушили на клан лавину проблем, от которых так просто не отмахнуться. Придётся решать как можно скорее головняк с обливионом, отвести от клана подозрения и нырнуть обратно, на тишину дна грязного бизнеса. Он ощущает, как внутри нарастает глухая, вязкая, давящая ярость. Паку хочется выйти на каждого, кто хоть словом обмолвился о «забытье», выследить лично, вцепиться в горло, а потом лишить языка, чтоб впредь помалкивали. Всё рушится. Клан год действовал молча, почти незаметно, аккуратно складывая империю по кирпичикам, из грязи, наркотиков, крови, подкупов. Прочно стояли на ногах, убирали неугодных и делали широкие шаги к большой прибыли. Но теперь фундамент начал трещать по швам, как и нервы Чимина. Ещё и ситуация с исчезновением Наби слишком явно повлияла на Чонгука. Глава стал более безрассудным.  — А ты чего о Наби вспомнил? — голос Чона звучит неожиданно близко. Он подошёл резко, от чего у Чимина кадык нервно дёрнулся. Повернув голову, Пак уткнулся взглядом в острые, чёткие черты Главы. — Знаешь где она? — Нет, — отвечает быстро, почти отрепетированно, удерживая зрительный контакт, хотя глаза выдают напряжение, бегают от левого к правому. — Просто давно ничего не было слышно. Решил спросить. Ещё несколько секунд молчаливых гляделок. Атмосфера тянется, как плотный дым, повисший в комнате, пока наконец Чонгук не приподнимает бровь и не опускается на диван. Падает тяжело, по-хозяйски, распластавшись, расставляя ноги в стороны. Выглядит так, словно не стоит по горло в грязи, которую сам же и размазывает по стенам. — Едва ли не обосрался от одного вопроса, — хмыкает Глава, усмехаясь и подмигивая так, словно издевается нарочно. — Напомнил мне тебя самого, когда тебе было лет двенадцать. Тогда ты так же ссался от страха каждый раз, когда я хоть намекал на твой сговор с пацанами, толкавшими товар на других точках. — Ты всё вечно копаешься в нашем прошлом, — Пак раздражённо цокает, потирая лоб. Он давно уже не тот сопливый пацан, прятавший закладки за мусорными баками. — Сейчас мы не те крысы, что бегали по подворотням в поисках наживы. У нас костюмы от кутюр и машины с кожаным салоном. Давно вышли из подвала. — Кстати, ищи в «Разврат» кого-то. На моё место, — шатен переводит тему, достаёт из кармана пачку сигарет, закуривая. — Засветился я неудачно, еще и накормил Кима таблами. Придётся заменить имя в документах. Моё убрать подчистую, чтобы ни следа, другое вписать как владельца. Возьми из тех людей, кого знаю. Кому можно доверять, чтобы деньги отмывались, а рты молчали.  — Думаешь, после вчерашнего следаки снова полезут в «Eumran»? — Чимин скептически кривит губы, прекрасно знает о том, что творилось в порту. — Устрою гостеприимное шоу, — усмехается, подмигивая и растягивая губы в хищной, широкой улыбке. — Если снова сунутся ко мне. В этот раз не пожалею, «несчастный случай» убьёт кого-то из них. Первое предупреждение у меня, как правило, последнее. Вторых шансов я не раздаю. Ты ведь знаешь мои правила.  Чон молча наблюдает, как блондин с усталым видом поднимается с дивана и лениво, медленно разминает затёкшую спину, поправляя пиджак. Чонгук неторопливо затягивается, сухой треск табака. Единственный звук, нарушающий вязкую тишину зала. Он стряхивает пепел в белоснежное фарфоровое блюдце стоящее на стеклянном столе, закидывает ногу на ногу и чуть склоняет голову набок.  — Пак, если ты что-то знаешь о Наби, но молчишь… — Глава выдыхает сквозь нос, коротко шмыгает. — В следующий раз в канаве найдут уже тебя, — голос звучит спокойно, но в спокойствии таится угроза, ледяная и обволакивающая, как петля на шее. Он смотрит помощнику прямо в глаза, пронзительно заглядывает в самую подкорку, и расплывается в лёгкой улыбке. — Прекрасного тебе дня. И разберись уже, наконец, с этим ебучим «Обливионом». Помощник сглатывает, заторможенно кивает с безмолвным пониманием. Скрывается за дверью, быстро покидает комнату не прощаясь и не оглядываясь. Взгляд твёрдый, шаг быстрый, пока внутри его колотит неслабо, а сердце стучит где-то в ушах. — Чувствую… — шепчет Чимин сквозь стиснутые зубы, пока широкими шагами выходит из особняка. — Ко дну канавы пойду не только я. Мы все. Все, до последнего. Сейчас Чонгука не узнать, ни в лице, ни в поведении. Он изменился до неузнаваемости, как и сам Пак. Хоган не просто деформирует — он переписывает людей заново, вырезая из них всё живое, оставляя лишь испепелившиеся очертания выживших. Дети, которые слишком рано столкнулись с этим мраком, уже никогда не смогут быть прежними. Их жизни превратились в вязкое, липкое болото, состоящее из наркотиков и денег, а дороги назад попросту не существует. Здесь нет места слабым, нет середины. Только два варианта: либо ты, либо тебя. Двое парней выбрали первое. Пока девушка отчаянно выбрала «либо», выплывая из грязи и лжи. Хоган — это не просто организация. Это империя, набирающая мощь, влияющая на город. Хоган пускает корни глубоко, рассыпая семена и прорастая через асфальт. Хоган — не кучка обдолбанных наркоманов, как привыкли думать. Это — клан, система. Упорядоченная, живая, отработанная до автоматизма. Хоган — отдельный организм, развивающийся, адаптирующийся, уничтожающий слабых и поднимающий тех, кто готов продать душу ради денег. Хоган становится частью города, ключевым элементом, без которого уже невозможно представить Сеул. Хоган сожрёт тебя, если ты окажешься слабым. Не по зубам? Значит, пора тебе на дно. А Ган… Ган — это каждый здесь находящийся. Ган — не имя. Ган — функция. Лицо без черт, голос без источника. Он в каждом, кто стал частью этой системы. Он — структура, не человек. В этом сила Хогана: ты никогда не найдёшь Гана, потому что он — все. И в то же время никто.

***

Впервые за всю свою жизнь Ким разговаривал с кем-то по телефону до самой отключки сознания. Вопросы, которые он задавал, не несли особого смысла. Просто бессвязные фразы, рождающиеся из желания удержать Анмён на другом конце линии. Ему было всё равно, о чём говорить, лишь бы подольше слышать мягкий, такой успокаивающий голос, проникающий сквозь динамик. Он не отключал звонок до последнего, ведь боялся, что исчезнет ощущение её присутствия. Тайно желал, чтобы она сидела рядом с ним. Впервые за долгое время Киму приснился живой, насыщенный, почти осязаемый сон. Окрашен мягкими, акварельными красками, пропитан теплом утреннего света и лёгкой, едва уловимой дымкой. Сначала Тэхён долго не мог разглядеть фигуру, стоящую перед ним: силуэт был неясным, расплывчатым, едва узнаваемым. Но с каждой секундой зрение становилось всё чётче, словно фокус на объективе камеры, пока перед глазами не проступили знакомые очертания: тонкие запястья, острый изгиб плеч, и знакомый до боли шрам на подбородке. Впервые Тэхёну приснилась Анмён. Художница явилась перед ним, улыбаясь мягко, но очень ярко. Не отрывала взгляда от Кима. Смотрела пронзительно, пыталась заглянуть в самую его суть, чтобы ни одной мысли от её глаз не ускользнуло. Такая хрупкая, словно сделана из тончайшего стекла, ранимая и невообразимо красивая в этом утреннем свете. Губы Анмён беззвучно шевелились, слов не слышно. Она звучала будто сквозь толщу воды, глухо и отстранённо, как эхо на задворках памяти. Просто стояла в его квартире, так правильно выглядела в этих стенах. Оглядывала улицу сквозь приоткрытое окно, подставляя лицо первым лучам рассвета, с тихим вдохом впитывая в свои лёгкие морозный воздух. Говорила много, не умолкая, и даже если Тэхён не мог разобрать ни единого слова, сама её интонация звучала успокаивающе — как мелодия из воспоминаний, давно забытая, но всё ещё знакомая, родная. Однако, одна фраза прозвучала отчётливо. Резанула слух и заставила дёрнуться. Вырвалась из её тонких губ и пронзила его голову, засев в висках, как шип, надолго, возможно, навсегда. — Я уже знала тебя, задолго до нашей встречи… Сон продолжался. Тэхён пытался сделать шаг к ней, хотел подойти ближе, заглянуть глубже в глаза, спросить, что она имела в виду. Но его тело приковало к полу, губы не роняли слов. Он стоял, как приклеенный, беспомощно наблюдая за её присутствием. Всё происходило от первого лица, но вне его воли, как сцена из чужой жизни. Той, счастливой, которой у Кима никогда не было.  Анмён была прямо перед ним, такая настоящая, реальная, знакомая. Стояла на его кухне, будто жила здесь всегда; будто это привычное явление. Белоснежные волосы свободно спадали за плечи, слегка колыхаясь от лёгкого сквозняка. На ней был объёмный свитер с удлинёнными рукавами, слишком большой, снят с чьего-то тела, уютный, домашний. Она застыла у раскрытого окна, в носках, немного поёживаясь от утреннего холода, что пробирался внутрь вместе с солнечным светом и ароматом морозного воздуха. Больше не говорила, молча глядела перед собой, игнорируя присутствие брюнета.  Ким же не мог отвести взгляда. Всё в этом сне казалось невозможным, но в то же время таким желанным. Не хотелось просыпаться. Ощущалось, как реальность. Почти. И, ещё, это был лучший сон, который он когда-либо видел. Проснулся Тэхён ближе к вечеру следующего дня. С ноющей шеей, до боли затёкшими конечностями и противным желанием выпить два литра воды. Он сидел за столом, едва соображая, сколько прошло времени, прежде чем поднялся со стула и побрёл по квартире, тенью скользя по паркету. Шёл прихрамывая, на автомате двигался, стараясь не думать о сне, не вспоминать.  Но не получалось. Вырезанная памятью фраза Анмён продолжала звенеть в голове эхом. Следователь не понимал, почему именно эти слова. Почему воображение решило выдать подобное. Мужчина вообще не мог вспомнить, когда в последний раз видел что-то настолько яркое и реальное во сне. И оттого стало особенно тоскливо. Признание, вырвавшееся из тонких губ Анмён, вцепилось в его разум, пустило корни: укоренилось, оплело мысли и не собиралось отпускать. Они точно не виделись раньше, никогда не говорили до встречи в галерее и не пересекались на улице. Просто подсознание решило сыграть с ним глупую шутку, так убого поиздевалось. Мужчина в этом уверен.  С гнетущим ощущением Ким решил навестить Юнги. Хотел узнать, как друг себя чувствует, что делать дальше, и в каком направлении теперь двигаться.  Или просто пытался убежать от своих же мыслей.  Он чувствовал, что стоит на месте, увяз, как в грязи, уже давно. Стал сомневаться в деле, в его целесообразности, в конечном итоге, в себе. Сам не замечал, как начал подозревать каждого. Мир вокруг сжимался, точно ловушка, которая вот-вот схлопнется. Тэхён не знал, кому можно доверять. Тэхён в липкой паутине.  Ким строил в голове цепочки, перебирал факты, нити, улицы, лица, имена, улики. И порой заходил так далеко, что сам для себя становился ещё более непонятен. Мысли перескакивали через границы рационального, балансируя между паранойей и истиной. Знал прекрасно лишь одно: еще немного и он свихнётся. Сойдет с ума, лишится всех разумных мыслей, впадет в пучину домыслов и сдохнет. Но дело ни под каким предлогом не забросит, он уже увяз, а выбираться поздно. Выбираться — равно струсить. Ким Тэхён не намерен убегать.  В состоянии полнейшей прострации добрался до квартиры друга по памяти. Не осознавая, почти машинально нажал на звонок, и даже не заметил, как дверь перед ним приветливо распахнулась. — Здравствуй, — Арин мягко улыбнулась, отойдя в сторону, безмолвно приглашая войти.  Несмотря на измождённость, читающуюся в её лице, в покрасневших глазах и в осевшем голосе, после всех событий в порту и бесконечных смен в больнице, она всё ещё умела встречать с теплой улыбкой. — Как ты? Устала? — не задумываясь бросает Тэхён, перешагивая порог квартиры, и замирает на месте.  Как и Арин, так же застывшая от вопроса. Он не был особо многословным человеком, тем более в выражении сочувствия или участия. Его короткий, почти небрежный интерес прозвучал непривычно, неожиданно. Она растерянно моргнула, будто проверяя, правильно ли расслышала. Это был первый раз, когда Ким удостоил её таким вниманием. — Устала, но впервые за неделю выспалась, — выдохнула, поправляя растрёпанный пучок на голове. Решила не акцентировать внимание на его поведении, боялась вновь столкнуться со льдышкой по имени «Ким Тэхён». — Юнги под обезболивающими тоже немного отдохнул. Наконец-то смог поспать дольше двух часов. Тэхён едва заметно приподнял уголки губ, изображая нечто похожее на улыбку. Без слов сбросил куртку, по привычке повесил её на крючок, где всегда оставалось свободное место для него. Надел тапочки — те самые, которые Арин всегда держала для него на нижней полке шкафа. И не оглядываясь, шагнул вглубь квартиры, по-хозяйски, привычно. Потому что его здесь ждут.  — Чай? — Арин говорит с осторожностью, боится испортить редкую, хрупкую теплоту, внезапно просочившуюся в их общение. Неуверенно мнёт пальцы, ожидая ответа от брюнета.  — Буду только рад. Юнги говорил, у тебя новая коллекция, — Ким оборачивается у двери в комнату. Взгляд цепляется за её яркую, искреннюю улыбку, и что-то в нём самом тает, греет душу. Он выдыхает тихо, позволяя себе расслабиться хоть на миг. — И, Арин… — девушка тут же поднимает глаза, вскидывая брови в молчаливом вопросе. — Спасибо. За перевязку. Арин оживлённо кивает, её распирает изнутри от неожиданной благодарности и добра. На пятках разворачивается, тапочками шаркает на кухню легко, как воздух, вся порхающая. Звяканье чашек и стук по полочкам заполняют тишину, а в квартире струится тёплая атмосфера. Та самая, которую можно пересчитать по пальцам. Ким стучит в дверь, чуть толкает её и, приоткрыв немного, выглядывает внутрь сквозь щель. Глаза почти сразу натыкаются на Юнги, растянувшегося на кровати со скучающим выражением лица. Он кривится, когда на экране ноутбука герои какого-то сериала внезапно кричат.  — Не спишь? — тихо, но отчётливо спрашивает, постукивая пальцами по проёму. — Да входи уже, как обычно, — Юнги ворчит, закатывая глаза и осторожно усаживаясь поудобнее. От резкой боли в плече недовольно щурится. — Я скоро в растение превращусь от подобного отношения. А ведь прошло всего чуть больше суток. Даже боюсь представить, что было бы, прострели они мне ногу. — На коляске бы катался, — буднично бросает Тэхён, захлопывает за собой дверь и бесцеремонно падает на кровать рядом с другом, скрещивая руки на груди. — Тебе и так пора на подобный транспорт пересесть. Пенсия на носу. — Тебя сейчас уебать или попозже? — с ленцой угрожает Юнги, поднимая руку, но остановившись на полпути. Глядит исподлобья, с прищуром, будто прицеливается к удару. Но Ким, судя по выражению лица, совершенно не впечатлён. — Ты по возрасту не так уж далеко ушёл, так что… — Я впервые в жизни испугался, — перебивает тихо, почти шепотом, уставившись в потолок. Голос растворяется, теряется среди реплик актёров, доносящихся с ноутбука, забытого на столе у окна. — Думал, ты умрёшь. От потери крови… или от пули, не знаю… от заражения. Думал, что не успею. Не довезу тебя, и ты прямо в тачке покинешь меня навсегда. Короткая пауза, напряжённая, осязаемая, будто воздух в комнате вдруг стал гуще, тяжелее. Словно только сейчас до сознания друзей окончательно дошла вся серьёзность происходящего, вся его неотвратимая тяжесть. Мысль, застрявшая где-то на полпути, наконец прорывается в мозг, и с ней приходит гнетущее, тягостное осознание ситуации.  — От меня не избавишься так просто, — усмехается старший, неловко почесывая затылок. Старается разбавить атмосферу. Впервые слышит об испуге от друга, от этого внутри всё слегка сжимается. — До самой старости за тобой по пятам ходить буду. Ты же без меня через неделю загнёшься. Тэхён хмыкает, поджимая губы, пытается удержать внутри себя слишком острое, почти жгучее чувство истины, от которой больно. Он до конца не знает, сможет ли действительно жить без Юнги… но точно чувствует: будет хреново. Слишком привязался. Привык до боли, до автоматизма, до дрожи в пальцах, когда рядом пусто. Он не раз мысленно прокручивал моменты, в которых их пути расходятся, больше не пересекаясь. Представлял, как тонкая, но крепкая нить между ними рвётся с глухим щелчком, словно сухожилие под напряжением. И каждый раз эти мысли вели к одному — к неизбежной погибели. К медленному гниению, к распаду изнутри, к осознанию, что без Юнги он будет обесточен, лишён опоры, разодран на части. — Клянись, что до старости будешь преследовать.  По-детски наивную просьбу шепчет Ким, не сводя взгляда с глаз друга. Смотрит пристально, будто искренне верит в силу клятвы. А Юнги чувствует, как внутри что-то спазматически сжимается. Он теряется, отводит взгляд, бегло осматривает комнату. — Тебя кто сегодня укусил? — посмеиваясь спрашивает Мин, щурясь и цепляясь искоса за серьезное лицо брюнета. Переводит в шутку, хоть и волнуется за этого идиота.  — Просто пообещай, — Тэхён твёрдо настаивает, не моргая смотрит, действительно ждёт ответа.   — Ты же сам не веришь в обещания, — он качает головой, с саркастичной усмешкой. — Только в доказательства. Чёткие, разложенные перед тобой, как улики, — краем глаза замечает, что взгляд Кима не смягчается, а становится глубже, жаждет этой клятвы. — Ладно… Жуткий ты какой-то. Клянусь. Обещаю. — Если нарушишь — лично пристрелю, — хладнокровно бросает в ответ, прикрывая глаза и зевая, закинув руки за голову.  Каменное выражение лица Кима и угроза напрочь рушит всё тёплое, что было в моменте. Но именно это и возвращает Юнги обратно, в привычную реальность. Он хохочет, с облегчением аккуратно укладывается на подушки. Вот теперь всё как всегда. Всё на своих местах. Напряжение уходит, тревога оседает где-то на дне сердца. Подобные разговоры от младшего — редкость. Оттого и хочется копнуть глубже, расспросить, дотянуться до причины, вытянуть правду. Но Юнги прекрасно знает, её он вряд ли услышит. Тэхён редко позволяет себе быть уязвимым. Почти никогда. В комнате воцаряется комфортная тишина, она не давит, не тянет за собой напряжение, а наоборот, укутывает обоих в кокон временного спокойствия. На экране ноутбука герои сериала срываются в хаос: громкая перестрелка, визгливые крики, дробь автоматной очереди. Спецэффекты рвут сцену на лоскуты, превращая всё в кровавую картину. — Помнишь наше первое дело? — неожиданно нарушает тишину Тэхён, зачесывая челку назад пальцами. — Помню, — ухмыляется Мин, закатывая глаза. — Как я тогда чуть не ёбнулся, когда ты бездумно полез в притон, — цокает языком, качает головой укоризненно. — Я ведь просил дождаться подкрепления. Но ты решил сыграть в героя и с ноги влетел в здание, чуть не сорвав облаву. — Я задолбался ждать, — Ким пожимает плечами беспечно. — Ещё секунда… и они бы съебались. Но ты, конечно, злился знатно. — Да я после этого чуть не отказался от тебя как от напарника, — Юнги оживляется, даже руками пытается жестикулировать, но тут же морщится от боли в плече. — Подумал, что с тобой у меня не только седина появится, но и инфаркт случится к тридцати. — Скажи честно, просто усрался от моей крутости? — младший лукаво щурится, за что получается толчок пальцем в лоб от друга. — Зассал, я так и знал. Я же неимоверно крут.  Оба усмехаются. Сдержанно, устало, но с теплотой. В этих кривых ухмылках годы напарничества, взаимного спасения и бесконечной нервотрёпки. — Крут настолько, что, когда ты купил себе тачку, заставлял меня каждый раз бахилы надевать, прежде чем я сяду в неё, — Мин приподнимает брови, кивая с издевкой, с выражением удивления. — Я просто не хотел, чтобы ты засрал салон моей ласточки своими ботинками, — невозмутимо отвечает Ким, приподнимаясь на локтях и бросая в сторону друга холодноватый взгляд. — Но теперь в этом нет ни малейшего смысла. Её подорвали, эти ебучие гандоны в порту, если ты не забыл.  Дверь тихо приоткрывается. Арин появляется почти бесшумно, опасаясь прервать разговор. В руках у неё поднос с двумя чашками чая и тарелкой, в которой звенят белоснежные таблетки. — Не помешала? — интересуется вдруг, взгляд пробегает по лицам притихших мужчин, считывая настроение каждого. — Ангел мой, — Юнги сразу смягчается, выражение лица меняется, саркастичность уступает место чему-то тёплому, домашнему. — Разве ты можешь помешать? — Держи, — Арин осторожно ставит поднос на тумбочку. Протягивает кружку Юнги, обеспокоено глядя на плечо. — Без сахара, как ты любишь. И таблетки выпить через десять минут не забудь. — Я скоро точно в комнатное растение превращусь, — Юнги принимает чашку здоровой рукой, наигранно возмущаясь от излишней заботы.  Арин взглядом находит бинт, натянутый поверх плеча мужа. Между бровей появляется хмурая складка, губы чуть поджимаются, но она молчит. Вздыхает тяжело, сдерживая очередной упрёк, аккуратно поправляет плед — тот снова сбился, лежит криво, небрежно накинут на тело мужчины. Такой мелочи хватило, чтобы заботливый взгляд стал чуть строже. Молча протягивает чашку Киму, ловит от него мягкое, почти шёпотом произнесённое «спасибо», и неспешно выходит из комнаты, оставляя за собой запах мяты и уюта. Сегодняшний вечер определённо войдёт в её список «любимых».  — Кстати, — Ким делает глоток чая и прикрывает глаза, когда горячий напиток разливается по телу волной приятного тепла, слегка смягчая напряжение. — В порту… я видел человека, работающего на Чонгука. — Ты уверен? — Юнги хмурится, замирая с чашкой у губ. — С чего бы ему в этом участвовать? — Когда я приходил в клуб, был обыск, — продолжает Тэхён, краем глаза замечая, как друг напрягается при воспоминании о том дне. — Обыскивал меня человек с одной отличительной чертой… левый глаз у него был полностью белый, слепой. Я тогда ещё подумал, что легко запомню. И, как оказалось, не зря. Именно он стоял в стороне в порту и курил, наблюдая, как толпа выбивает из нас всё дерьмо. Юнги опешил. Пальцы чуть сильнее сжали керамическую ручку чашки. Мужчина молчит, взглядом упёрся в зелёный чай, безнадёжно надеется найти в том мутноватом отражении хоть какой-то ответ. Грудь слегка вздымается, потом резко опадает, он выдыхает весь воздух из лёгких и сглатывает, ощутив во рту горьковатый привкус. — И ещё, — Ким проводит языком по внутренней стороне щеки. — Один из нападавших, прямо перед тем как ударить меня по голове, прошептал: «Во имя Х». Хёнмёнган? — Не сходится, — Юнги тихо цокает языком, отгоняя липкие мысли. Лоб морщится в сосредоточенной попытке сложить из хаотичных кусков цельную картину. — Чонгук говорил, что никакого отношения к Хёнмёнгану не имеет. Какого чёрта тогда он лезет в это? Он же просто владелец клуба. — Ты был прав в тот день, — Тэхён покусывает нижнюю губу, трет глаза, пытаясь стереть с них остатки тяжёлого порта, до сих пор отдающегося в теле ломотой и болью. — Чон Чонгук уводил подозрения. Он играет какую-то роль во всём этом. — Явно не последнюю, — в голосе Юнги плещется гнев и безысходность. Пазл почти сложился, но детали по-прежнему не те. — Нам снова нужно его увидеть. Я свяжусь с Намджуном… — Погоди, ты действительно ему доверяешь? — резко обрывает, голос холодеет, а лицо в один миг каменеет. В глазах появляется отстранённость. — Слушай, мы сами знали, на что шли, когда ехали в порт, — Юнги не выдерживает, разворачивается к нему, укоризненно сверля взглядом. — Или ты и вправду думаешь, что он нас подставил? Сколько лет он нас знает, а? Ким молчит, смотрит в одну точку, челюсть так сжата, что на скулах проступили тугие желваки. Он сдерживает не только слова, но и всю бурю, рьяно клокочущую внутри. — Не нужно вешать обвинения только потому, что тебе что-то «показалось», Ким, — голос становится мягче, но в нём всё ещё слышна твёрдая, упрямая решимость достучаться. — Это всего лишь совпадение. Одно-единственное, чертовски неудачное совпадение. Тэхён хочет возразить, хочет бросить, что в их мире совпадений не существует. Но сдерживается. Просто отворачивается, закрывает глаза и замолкает. Внутри всё равно что-то шевелится, как заноза под кожей. Скребущее, токсичное ощущение, вызывающее тошноту и глухую ярость. — Может… — Юнги чувствует эту напряжённую тишину, тянущуюся, как струна, и осторожно задевает тему, не дающую ему покоя. — Может, пора всё это прекратить? Подчиниться и отправить дело в глухарь? — Серьёзно? — Тэхён обращает на него взгляд из-под лба, тяжёлый, прожигающий. — Сейчас? Когда мы почти подобрались к сути? — приподнимается, будто собирается встать, но замирает, уставившись в одеяло. — Когда осталось… — Что осталось? Мы бьёмся о стену, разве ты не видишь? — Юнги устало морщится, хмурит брови, голос срывается на сдавленный, почти хриплый шёпот. — Чего мне ждать в следующий раз, Тэ? Пулю в лоб? Или, может, коробку с отрезанными конечностями моих родных под дверью? Мы заигрались. Нам нужно уйти, пока не поздно. — Сам додумался? Или кто нашептал? — брюнет не поднимает взгляда, буравит узорчатую ткань покрывала, не моргая. Языком проводит по внутренней стороне щеки, проглатывая всё, что хочет сказать. Слова звучат сухо, едко, с отголоском подозрения. Он намекает на Арин, уж слишком её мнение слышится в интонациях Юнги. — Нас отстранили. Дело прикрыли. Я получил пулю в плечо, — перечисляет Мин ровно, без укора, но с желанием донести суть. — Это ли не знак, что пора сойти с пути? — Я схожу в «Разврат» и поговорю с Чоном сам, — Тэхён рявкает громко, злость прорывается в голос, накатывает волной. — Если этот ублюдок снова начнёт нести ересь – пристрелю на месте. — Один не пойдёшь. — Ты же хочешь уйти. Валяй, съёбывай, пиздуй. Мне плевать. Я не собираюсь тебя тащить за собой, — бросает резче, чем хотел, и тут же жалеет. Но извиняться не спешит, только сжимает чашку в ладонях крепче. — Будет нужно – потащишь, — Юнги непреклонен. Даже если резкие слова друга полоснули по сердцу ножом. — Я устал повторять, что не брошу тебя. Если ты втемяшил себе в голову добраться до истины, я всё равно пойду за тобой. — Ну уж нет, я не знаю, могу ли тебе доверять…  — Что, блять, с тобой? Для чего ты гонишься за этим? — Мин пытается взглянуть ему в глаза, но он упорно отворачивается. — Я тебя не понимаю, Тэхён.    Ким сам не понимает, что творится у него в голове. Захлебывается в этом болоте, продолжает бездумно размазывать дерьмо по кругу, несмотря на крики со всех сторон: остановись, не лезь, отступи. А он не может. Даже не хочет. Он мечтает вцепиться в глотку каждому, кто мешает, кто стоит на пути, кто хоть на секунду показался виновным. Он вгрызается в это расследование, как в последний шанс убрать гниль, которая заведует городом. Его выворачивает от того, как ублюдки пишут правила под себя, и он намерен стереть в порошок каждого. С Юнги или один — похуй. Он дойдёт до конца, даже если в этом конце его будут выносить ногами вперёд. — Спать ложись, — бросает резко, вскакивая с кровати. Керамическая чашка с приглушённым стуком опускается на тумбочку. — Руку лечи. — Только попробуй сейчас пойти туда без меня, — срывается с постели Мин, скрипя зубами от боли, сжимая плечо. Он едва не падает от резкого жжения в раненой руке, но удерживается, упрямо стоит на ногах. — И я, блять, свяжусь с Намджуном. Хочешь ты того или нет. Ты – параноик.  Тэхён молча разворачивается, буравит Юнги взглядом, насквозь прожигая, и резко проводит ладонью по лицу, стирая злость и усталость, пытаясь взять себя в руки.  Параноик? Может просто не на тех полагается? На языке уже вертится ядовитая реплика, но он проглатывает её, вместо этого рывком отворяет дверь и тут же сталкивается с Арин. Та всем телом вздрагивает, кашляет от неловкости, делает шаг назад, словно пытается раствориться в воздухе. Быстро прячет взгляд в паркет, как школьница, застигнутая за подглядыванием, и суетливо заправляет выбившуюся прядь за ухо. — Чай вкусный, — кивает Ким сдержанно, благодарно, обходит девушку и направляется к входной двери. — Подслушивать, кстати, хуйня затея. Арин только сильнее напрягается, отводит виноватый взгляд, давит пальцами на веки, жмурясь до белых пятен. Она не хотела портить уютный вечер. Слишком поздно отошла от двери, где втайне слушала их перепалку. И теперь не может признаться, что это именно она просила Юнги начать разговор об уходе от дела. Хотела, как лучше. Уберечь, остановить, не дать сломаться ещё сильнее. Слишком много потерь уже было, слишком много боли. А Ким продолжал держаться за то, что, по её мнению, давно стоило отпустить. Она слишком хорошо понимала, что просила невозможного, но всегда надеялась на лучшее, светлое. Громкий хлопок входной двери разрывает тишину, заставляет Арин дёрнуться и закусить щёку до боли изнутри. Юнги выходит из комнаты тихо, почти бесшумно, подходит к Арин и здоровой рукой осторожно приобнимает её за талию, прижимаясь сзади.  Взгляд обоих устремлён в пустоту коридора. Тэхён секунду назад без прощания исчез. — Не стоило, наверное, вмешиваться… — едва слышно произносит она, с болезненным сожалением в голосе. — Я хочу уберечь вас от необратимых последствий. Уж точно не желаю навредить.  Девушку съедает вина, ведь друзья поссорились из-за неё, и это чувство жжёт под кожей, где-то в районе груди. Мин лишь крепче прижимает её к себе, мягко поглаживая по талии пальцами. — Знаю. Не забивай себе голову, всё будет в порядке, — шепчет, касаясь губами изгиба её шеи, оставляя лёгкий, почти невесомый поцелуй. Он сам слабо верит в эти слова. Не знает, куда направился Ким. Не знает, что тот намерен делать. И, самое страшное, он не уверен, что тот способен остановиться. Тэхён боится зависимостей, но, кажется, он уже попал в одну. Ким зависим от своего яростного стремления докопаться до правды, от желания искоренить ложь, вычистить грязь до последнего следа. Он как наркоман, одержимый идеей, которая постепенно сжигает его изнутри.  Его нужно спасать. Но, по правде говоря, Мин устал быть спасателем. Устал в одиночку вытягивать друга из бездны, в которой тот тонет всё глубже. До него уже не достучаться. Ким теряет себя, шаг за шагом, в погоне за тем, что однажды может его разрушить, лишить остатков ума и уничтожить.

***

Ким сидит на лавке, тупым взглядом упёрся в голые, чёрные ветки деревьев, обмотанные гирляндами. Район давно погрузился в сон, лишь в нескольких окнах высотки мерцает тусклый свет. Следователю нет дела до жизни других жильцов, его взгляд упирается в знакомые окна, в открытую настежь балконную дверь. Изо рта вырывается пар, мгновенно растворяясь в ночном воздухе. Морозный ветер пронизывает даже через плотную куртку. Пальцы окоченели, кости внутри начали звенеть от холода. — Замёрзнешь же, — выдыхает, глядя на занавески, колышущиеся на пятнадцатом этаже от ледяного сквозняка. Мужчина облизывает обветренные губы, достаёт телефон из кармана. В списке контактов тот самый номер. Номер человека, с которым он совсем недавно говорил до полной отключки, до глубокого сна. Он сглатывает, долго смотрит на дисплей, но не звонит. Вместо этого бесцельно крутит телефон в пальцах, будто надеется, что мобильный сам примет решение набрать. Экран гаснет. А мужчина продолжает сверлить взглядом балконную дверь. Порывисто встаёт с лавки. Ещё секунда, и он бросится в подъезд, чтобы без предупреждения ворваться в тепло. В те объятия, которых вдруг стало остро не хватать. Непонятно почему, просто хочется. Понятия не имеет, но это необходимо.  — Я влезу через балкон, если ты не закроешь эту чёртову дверь, — почти шепчет, одними губами, глядя вверх. Словно наоборот просит, чтобы не закрывала. Чтобы сама впустила.  Взгляд скользит по фасаду, по окнам, снова приклеивается к её квартире. Он помнит как целовал в ней Анмён, как рассматривал её картины, как играл граммофон, наполняя комнату пыльным шорохом и музыкой. Балконная дверь медленно закрывается. Свет за стеклом всё такой же мягкий, приглушённый, наверняка от торшера возле дивана. Ким поджимает губы. Почему-то закрытая дверь расстраивает. Хотя и сам хотел, чтобы она её прикрыла. А теперь это словно знак. Молчаливый запрет на приближение. Он опускает взгляд на экран телефона, сжимает его в руке, и зарывается пальцами в волосы. Умоляет собственные мысли заткнуться, хоть на секунду. Но в голове шум, глухой и назойливый. Впервые в жизни он провёл час на холоде, сидя под окнами чужой квартиры, ломая голову над тем, что написать. Перебирает в голове десятки фраз, стирает, пишет заново. Он бы, наверное, так и просидел ещё час. Или два. Может, даже три.  Если бы не звук уведомления.  Судьбоносная: долго будешь там сидеть? я даже балкон не закрывала. думала… ты влезешь ко мне через него. да, на пятнадцатый этаж :) но потом вспомнила, что ты вовсе не романтик, а в квартире уже холодно. замёрзла. входная открыта.  Впервые Ким улыбается искренне, без притворства. Просто в пустоту, перечитывая эти сообщения. Отбрасывает окурок в урну, прячет руки в карманы куртки и уверенно направляется к подъездной двери. Чтобы обнять, оказаться рядом, когда так хочется.  Ким Тэхён боится зависимостей до трясучки. Но их у него уже накопилось немало.  Ким Тэхён становится зависимым, сам того не осознавая.