Обожаю тебя, бабонька!

— Максим, а как ваша Геля вас называет? — кажется, Башаров сегодня в ударе. И удар непременно придется ему на голову — если он не заткнётся прямо сейчас. — «НазывалА» — с гордостью поправляет напыщенный и брутальный Максим, а Череватый не может не засмеяться — не посмотреть в его наглые, не в меру довольные, глаза. Впрочем, Левин, поздно пить боржоми. Он-то знает точно. — Ангелина, а как вы называли Максима? — не отстает, зараза. А чернокнижник не ловит — кожей ощущает растерянный, буквально молящий о спасении, взгляд. SOS! — Владик, жги давай! — губы женщины нервно, почти истерически кривятся. И помочь здесь надо — бросить вполне логичный, так необходимый ей сейчас, спасательный круг, но… «Давай, родной, — подзуживает-озорничает неугомонный помощник. — Поддай огоньку — видишь, как дама просит!» — И Владик хочет вам дать совет, — весело начинает он, размахивая своей, оторванной от сердца, но поставленной этим же самым сердцем, десяточкой. — Не скрывайте своих чувств, Ангелина! Ну чего, вы в конце концов? — Ну что такое-то все время? — Ангелина разводит руками. Ангелина не злится — но лишь пока. — Категория женщин сорок плюс будет завидовать, что вы нашли здесь свое счастье! — Так, мастер приворотов! — Левин хохочет и поворачивается к нему. — Ты доиграешься сегодня, точно говорю! — подмигивает — лукаво, заговорщически. Знающе. Влад понимает — это непременно вырежут. Как и этот коварный — весьма недвусмысленный, не ветром попутным занесенный в сторону чернокнижника, взгляд. «Веретник говорит дело. Доиграешься. Сегодня». Удивительно, но съемки заканчиваются на вполне позитивной ноте. Только вот, как всегда, очень поздно. Лену это не радует — но молодой человек уже привык к подобного рода разборкам. — Ленок, сейчас я машину прогрею и за двадцать минут домчу с ветерком. Ты даже не заметишь… — А вот тут я бы поспорила! — Череватый не успевает понять, в какой момент Изосимова оказывается рядом. В какой момент он сам оказывается беспардонно схвачен за руку — и затянут в одну из многочисленных, заваленных всевозможным подсобно-съемочным говном, комнаток. Вихрь-баба! Огонь! — Ангелина, прошу, не бейте меня! Ангелина, пожалейте, хотя бы ради будущих десяток! — нет, женщина явно не слышит его. Женщина тяжело, прерывисто дышит. Женщина в одно движение «впечатывает» Череватого в стену, хищно, «по-ванговски», по-пантеровски изгибая шею. Ее зеленые, нет, не кошачьи — поистине демонические глаза сверкают лютой, беспощадной, безоговорочной.. Страстью? — Ах ты ж негодник мой яхонтовый! — ладонь ведьмы в одночасье ложится чернокнижнику на плечо, сминая его, точно пластилин. Больно — но уже от довольно длинных и острых когтей, теперь царапающих беззащитно-нежную кожу шеи. — Говоришь, мне не стоит скрывать своих чувств? — ее смех отдаётся по стенам комнаты глухим, будоражащим душу и то, что ее облачает, эхом. Мощная, будто бы совсем неженская рука, сжимает подбородок в крепкие, точно сталь, тиски. — Подтверждаешь, мелкая зараза? — Левин-то прав был, походу, — азартно — почти счастливо усмехается Череватый, потирая щеку после внушительной, но не слишком-то неожиданной, оплеухи. — Почаще такие «прогревы» надо бы устраивать… Кажется, его молитвы были услышаны. Кажется, бабонька вот-вот сожжет особняк — если он сейчас не наклонится вперед и, не уместив лицо женщины в своих больших ладонях, не вонзится в ее горячие, солёные, изрядно покусанные в готическом зале губы, своими, безудержным, чуть грубоватым, поцелуем. — Я тебе, блять, дам, сорок плюс! Я тебе устрою! — хохочет, целует, изливается яростью ведьма. Ее руки властно, самоуверенно гуляют вдоль туловища Череватого, резво, наверное, слишком резво добираясь до ремешка его брюк. — Блядь малолетняя! — Бабонька — огонь!— Владислав целует ее куда-то, в уже, достаточно оголенное плечо, то и дело стремясь дотянуться до заветной застежки этого элегантного, блестяще-черного, платьишка. Но, кажется, до этого не дойдёт. Кажется, Ангелина хочет грубо. Кажется, Ангелина хочет прямо в одежде. Впрочем, Влад понимает, что, кажется, сам едва ли дотерпит до того, чтобы избавиться от неё полностью, вздрагивая (ух ты блять!) от прикосновения к своему, пока еще не высвобожденному из трусов, члену, шаловливых, холодных, остро жаждущих его последующих мук, пальчиков. Этот холод, бьет, терзает, разрезает надвое — в сочетании с мелодичным, счастливым, поистине дьявольским, смехом. — Хорошо я сейчас свои чувства показываю? Нравится? — беспощадно и испепеляюще дышит она куда-то в шею, свободной рукой (спасибо, сквозь одежду) царапая его спину. Но это почти не больно — ни капельки не сравнимо с теми безумствами, что вытворяет вторая рука Ангелины. Та, что всё-таки благополучно расправилась с его трусами (кто бы сомневался!), чуть приспустив их вместе со штанами вниз. Та, что кольцом сковала его заветный, блядски, изнывающий и стремительно рвущийся навстречу колдовке, орган. Та, что сжимает — все сильнее, все невыносимее, все дурманяще наполняя его горячим, неудержимым желанием, уже бессовестно капающим на подол ее безупречного черного платья… Что ж ты, сука, делаешь?! Выдержать этого Владислав уже не может. Владислав рычит — и невероятным, оказывается, не таким уж и немыслимым, усилием, подхватывает Изосимову под руки и ставит все на свои места. То бишь, ее. К стене. Ярость пылает в молодом человеке пламенем ее любимого лесного кострища. Пусть знает, что он тоже не тряпка! Пусть знает, что он тоже может быть, очень, очень, недобрым! Что может также резко и безапелляционно задрать это чертово платье (или тунику, хуй его знает) и содрав с нее все, что только возможно — все, что сейчас непозволительно лишнее, войти в разгоряченное, полностью готовое к вторжению, тело женщины, под ее протяжный, слегка возмущеннный стон. — Будешь еще глазки строить, блять, Левину?! — яростно и рвано выдыхает он, смачно впечатывая Изосимову в стену. — Геля! — Спроси об этом у своей Леночки, — шипит-хохочет колдовка куда-то в плечо чернокнижника. — Золотенький мой… Влад яростно, до боли закусывает губу, продолжая грубые, отчаянные толчки в теле бессовестной ведьмы. Слышать такое сейчас было до ужаса, до пиздеца, больно — так, что хотелось засадить ей свой член по самую глотку. Но на такие спецэффекты Череватый, к сожалению, был не способен — а значит, оставалось двигаться ритмичнее, глубже, жестче, до синяков сминая мягкие, такие приятные на ощупь, бока женщины, да краем уха улавливая между возмущенными, удовлетворенными стонами, все тот же блядский, совершенно безумный, смех. Ангелина вовсю развлекалась — Ангелина, как оказалось, ухитрилась расстегнуть пару пуговиц на белоснежной рубашке парня и в знак праведной мести кусануть его, блять, за ключицу! Черт! Кажется, ночевать дома ему не придётся. — Люблю тебя, стерва! — в лютом беспамятстве шепчет Влад, когда перед глазами начинают мелькать черные точки, а тело сковывает бешенная, неконтролируемая, обещающая финальный выплекс эндорфинов (и, естественно, семени), дрожь… Сердце еще не успевает восстановить свой размеренный, нудноватый ритм, а в бессилии опустившаяся на корточки Изосимова вытереть остатки помады с искусанных (уже Владом), чуть подрагивающих, губ, как волнительную тишину помещения, вдребезги разбивает трель до боли знакомого, весёленького рингтона. Его рингтона! Блять! Спасибо, что хоть хватило соображаловки нажать «отбой» прежде, чем небрежно закинуть его на какую-то полуразваленную, покрытую вековой пылью, тумбу. — Лен, я, наверное, сегодня не приду, — остаётся надеяться, что его дыхание не выдает того сексуального марафона, что довелось пробежать в последние минуты. — Клиент позвонил, ну… Тот самый, помнишь? Ох и сложный клиент попался… — кокетливо подмигивает Череватый подтягивающей колготки ведьме, да едва находит силы не заржать в голос при виде изящной женской ладошки, в одно мгновение превратившейся в угрожающий четкий кулачок. — Ритуалить всю ночь на погосте придётся. Все, зай. Не обижайся. Целую. — И это мне, значит, следует «перестать строить глазки Левину?» — томно, завораживающе вопрошает Изосимова, ловко застегивая молнию на его брюках, да ласково проводя рукой от ершащейся шевелюры до стремительно наливающегося раскалённым свинцом, предплечья. — Любитель левосторонних движений! — Обожаю тебя, бабонька! — едва ли не кусает ее за нос (жаль, не получилось), Владислав, между делом затягивая на поясе злосчастный ремень. — И Левина тоже. — Что? — интересуется уже приведшая себя в порядок Ангелина, открывая тяжёлую, (незапертую?!) дверь. — Ничего, ничего! — Владик послушным хвостиком семенит за ней. Да, зажгли они, как надо! Просто блеск! Нужно будет как-нибудь непременно повторить. Может, позвать и Левина — только это будет уже слишком. Даже для такого негодяя, как Толик…