Про хлопья и молчаливую заботу

***

      — Ну… я пошёл?       Минхо будто разрешения спрашивает. Это должно звучать как утверждение, но больше похоже на вопрос. Жалкий настолько, что Феликс филигранно выворачивается и тянет шею, чтобы в дверной проём между гостиной и коридором увидеть торчащий кусок какого-то чёрного бомбера. Лучше бы Минхо надел куртку. Ещё лучше — совсем бы не уходил. Но кто Феликс такой, чтобы навязываться старшему брату?       — Куртку надень. Там дождь обещали.       Не выдерживает.       Собственный голос ещё более жалкий. В нём согласные запинаются о молебное — не высказанное — Останься, пожалуйста. Феликс тычет в экран мобильного; хаотично открывает и закрывает приложения. Карты, погода, аренда жилья — это оставить на потом, когда брат свалит, — сообщения, браузер… О, пасьянсы! Самое то, чтобы успокоить дребезжащие ногтями по дисплею пальцы.       — Так нормально?       В проёме показывается Минхо — весь, не кусками. Стоит и выжидающе пялится. Вместо бомбера поверх беспонтовой футболки наброшена почти такая же беспонтовая куртка. Над воротом неулыбчивая хмурая рожа, а над ней чёлка в разные стороны из-под кепки торчит. Феликс улыбается: Минхо — балбес и олух, но родной. Между лопаток уёбищно колет, словно из старого дивана вдруг неожиданно выбилась пружина и вспорола до самых рёбер. До сердца.       Феликс поднимается и нехотя подходит к брату, выталкивает в прихожую. Стягивает с чернявой макушки дурацкую бейсболку, застёгивает молнию на куртке и повязывает поверх свой шарф — пусть в его образе будет хоть что-то стильное. И что-то от него. Минхо стоит истуканом, косится на изящные руки, взбивающие вокруг лица кремовой пеной вязанную тряпку. Шумно сглатывает, когда костяшки пальцев задевают скулы. Феликс тоже сглатывает и руку одёргивает так, словно к раскочегаренной конфорке приложился, не иначе.       Края кашемирового безумия заправляются за ворот, прячут собачку молнии и поалевшие щёки Минхо. Ему, наверное, жарко — думает Феликс.       Мне, наверное, пиздец — молчит Минхо.       Тишину прерывает горячее сопение и неловкое, брошенное обувной полке:       — А обувь какую лучше?       Феликс цокает и закатывает глаза. Демонстративно настолько, что Минхо почти извиняется и тянется к каким-то разношенным тряпичным говнодавам. По его ладошке прилетает шлепок, и Феликс выуживает с нижней полочки свои высокие мартинсы на массивной подошве. Натыкается на обескураженный взгляд:       — Я, как лох, пойду на свидание в шмотках младшего брата…       Хочется выплюнуть ответное — ты лох, потому что в принципе уходишь. Но Феликс молчит. Пожимает плечами коротко и разворачивается на пятках, направляясь обратно в гостиную. У него там проёбанное настроение под диваном завалялось и дорама по третьему скоро начнётся. А Минхо может уёбывать на своё свидание хоть сразу голым. Чтоб удобнее было.       Из коридора доносится недовольное бормотание, грохот шагов — судя по тяжести, всё-таки выбрал мартинсы — небрежное Ликси, я ушёл! И тихий хлопок входной двери.       Стрелки настенных часов подкрадываются к семёрке. Феликс клацает кнопкой на пульте и делает громче, чтобы соседи не слышали главного — хочется в голосину орать и белугой реветь до одиннадцати. Пока Минхо не вернётся домой с новыми засосами под его модным шарфом и показушно довольный.       Бесит!

***

      Феликс — вообще-то Ёнбок, но идите-ка нахуй, окей? он сам решает, как себя называть — не помнит, где они с матерью раньше жили. Где-то в Австралии. Где-то, где было очень тепло — теплее, чем в этом обмудочном Сеуле с его мокрыми минус три и дождеснегом за пазухой. Где-то, где деревья были высокими, океан — бескрайним, а небо над его головой — голубее Элтона Джона.       Где-то, где не было идиотского сводного брата и его уёбка-папаши.       Где-то, где Феликса все звали Феликсом, а уёбков, как его отчим, никто не стеснялся так и называть прямо в глаза.       Прекрасные времена были. Закончились, когда Феликсу и пяти не исполнилось. Потом были спешные сборы, долгий перелёт, чужая для него страна, непонятные люди, ещё менее понятный язык. Какой-то новый мужик его матери вместо прошлого мужика — того, Феликс даже внешне не помнит — и шестилетний угрюмый пацан в пижаме с котиками, пиздящий его любимые хлопья.       Все вокруг стали называть их семьёй, противного пацана — его братом, а Феликса — Ёнбоком. Последнее досаждало даже больше, чем спизженные хлопья и дерьмовая погода.       Тогда Минхо, его сводный брат, был старше на полтора года, выше на несколько сантиметров и значительно шире в корпусе. С возрастом ничего из этого не изменилось: он всё так же старше, шире и выше. И всё так же пиздит его хлопья. Теперь это кажется практически преступлением, потому что Феликс уже давно их сам себе покупает. Примерно с тех пор, как его мать нашла нового мужика, а почти что взрослого сына решила оставить с отчимом и сводным братом.       Феликса никто не выгнал; его отчиму попросту некогда — он или впахивает на своей сомнительной работе, или трахает их соседку с седьмого, или бухает в перерывах между этим. У Минхо и Феликса по одной подработке на нос, остоебеневшая учёба и ворох взаимных — как думает Феликс — претензий и недомолвок, тянущихся с того времени, когда у обоих прыщи на носу почти симметрично выскакивали.       С Минхо всегда было сложно. Он сам по себе. Вроде как, со всеми и ни с кем одновременно. Он может утром проснуться в хорошем настроении, приготовить яичницу на завтрак и назвать Феликса Феликсом, вместо тягучего — бесящего — на распев Ёнбок-а. А может встать не с той ноги и полдня дуться на громко работающую микроволновку.       Минхо — странный.       Он на день рождения поздравляет сообщением «СДР», скинутым на мобильник, когда сам сидит за компом в соседней комнате. Он идёт в магазин и покупает молоко, но принципиально не покупает хлопья — ждёт, когда купит Феликс, хотя сам же их и съедает. Он никогда ничего не учит — у него даже учебников нет, но получает балл выше среднего. Он и вовсе может не пойти в институт, потому что Ликси, там же дождь. Даже на экзамен. Но его всё равно не отчисляют. Он может сменить три подработки и с каждой уволиться с выплатой выходного пособия.       Ему всё даётся легко. Но оно ему и даром не нужно.       И это тоже бесит.       Минхо лучше во всём. Он сложен крепче. Бёдра у него мощнее. Минхо бьёт сильнее. Дрочит обеими руками. Стометровку пробегает за двенадцать секунд и жмёт от груди под сотку. Готовит вкусно, даже если это острый рамён из пластиковой коробки. Девок трахает с шестнадцати, пацанов — с восемнадцати. И Феликс даже не знает, кто ему нравится больше. И нравится ли вообще.       Это бесит ещё больше.       Феликс не знает, о чём он думает. Что чувствует и чувствует ли в принципе хоть что-то. На каждую его попытку подколоть побольнее Минхо лишь лениво тянет уголок губ, будто бы ему феерически похуй. На искренние комплименты — прячет ухмылку в кружке чая, а блестящие глаза за отросшей чёлкой. Минхо холодный и отстранённый. Он всегда таким был.       Но когда Феликс разбивал коленки в первых несмелых попытках на велике, Минхо непременно тащил аптечку. Молча. Когда Феликс провалил вступительные, Минхо молча открыл сайт другого — своего — универа и подал заявку. И месяц помогал зубрить сраные логарифмы. Когда мать Феликса свалила, оставив клочок бумаги с двумя предложениями на кухонном столе, Минхо принёс бутылку дешёвого виски и также молча пил с ним до рассвета, пока его отец не вернулся бухой от соседки. А потом Минхо забрал Феликса к себе в комнату и обнимал во сне, сжимая медвежьей хваткой со спины. И сопел за ухом горячо-горячо.       И это бесит значительно больше всего вышеперечисленного.       Такая простая в своём проявлении забота. Тихая. Без единого слова или упрёка. Без Да не за что в ответ на многочисленные феликсовы Спасибо. Без лишних взглядов или ещё чего.       Этого «чего» Феликс ждёт, наверное, уже пару лет, если не больше. Да только от Минхо дождаться можно разве что глупого смеха, когда Феликс падает с табуретки, пытаясь развешать выстиранные шторы. И тупого:       — Ну ты и учудил, Ликси.       Ликси…       Это звучит почти оскорбительно. Потому что так называет его только Минхо и исключительно в последние пару лет. С той самой ночи, когда пыхтел за спиной и тыкался своим идеальным носом в ямочку за ухом. А Феликс лежал пьяный — ловил вертолёты — дрожал под тёплым одеялом и не мог сообразить, отчего в его животе ворочаются сотни слизней, завязываются в тугой клубок и жмутся к стенкам брюшины.       От этого Ликси под шкурой закипает и чешется. Зудит до того, что хочется содрать с себя кожу, лишь бы избавиться от навязчивого желания после каждого такого обращения снова прижаться. Почувствовать жар чужого тела и сдавливающие рёбра объятия. Феликс думает, что он больной, что ему пора в дурку, просто потому что…       Потому что нельзя стоять полчаса под горячим душем, мылить дрожащими руками плечи, грудь, спускаться ниже по животу, открывая в башке папочку с видеоархивом — вот Минхо утром заспанный выходит из комнаты, плюхается на стул и подпирает лицо ладошками. И смотрит в упор, облизывается, бормочет Ликси, сделай чаю.       Это Ликси пульсирует под мокрой чернью волос, отбивается от стенок черепной коробки. Заставляет правую двигаться ниже, несмело сжимать вставший член. Блядский боже! И сгорать со стыда, выдавая палевный румянец на щеках за реакцию на льющуюся из душевой лейки горячую воду. В такие моменты пальцы обычно плотнее сжимают член, а кислород в лёгких сменяется разгорячённым паром. И Феликс не думает.       Не думает о том, а нормально ли это дрочить на брата, пусть бы и сводного? Нормально ли, ласкать себя, представляя, как это сделал бы он? И насколько нормально кончать, выстанывая имя брата, и зажимать себе рот свободной рукой, зная, что он где-то там ходит за дверью?       Хуёво короче.

***

      Дорама по третьему заканчивается скорее, чем Феликс умудряется выдавить из себя хоть пару слезинок. Реветь больше не хочется. Хочется выпить. И праздника — неужели, только Минхо можно мотаться по свиданиям и трахаться с кем ни попадя? Феликс подставляться никому не планирует, но выпить и подрочить — это можно.       Запас отчима из бара извлекается опрометчиво быстро. Стоящая на низком кофейном столике бутылка виски играет янтарными переливами — поглощает лучи блеклого света потолочной лампы, раскатывает их под стеклом и возвращает крошечными бликами. В резном бокале ровно на два пальца, а из закуски — порубленное наспех яблоко и кусок сыра, который Минхо обычно по утрам режет тонюсенькими пластиками и кладёт на хлеб.       Хуй ему на воротник завтра утром вместо сэндвича.       По телеку без звука пляшут какие-то девки в цветастых костюмах с рюшами и прицепленными к волосам кошачьими ушками. В наушниках ебашит рэпчина в попытках перекричать вьющиеся вихрами в голове мысли.       Интересно, он сегодня с девчонкой пошёл или с парнем?       Девок у Минхо давно не было. Последние пару лет в основном парни. Невысокие, субтильные и с по-девчачьи пухлыми губами. Феликс не следит, нет. Просто иногда высовывается из окна, наблюдая, кто там ошивается под подъездом в ожидании его брата, или кто его привозит домой. Минхо на свидания ходит не часто. Первый год это был один и тот же пацан, выше Феликса, но с такой же слащавой внешностью. После него — несколько разных, но всё равно похожих. Сменялись они раз в квартал, как малосерийные дорамы по третьему.       Сегодня, наверное, кто-то новый…       Феликс подливает в стакан, делает большой глоток. Крепкий алкоголь застревает в горле вместе с обидой. Рэп в наушниках не глушит раздирающего глотку кашля. Глаза подпекает в углах между ресниц, а по щекам всё-таки скатываются горошинами слёзы. Не от ревности, всё от неумения пить. Феликс именно так себя оправдывает и зажёвывает сивушное послевкусие долькой яблока. Оно забавно хрустит на зубах, а в вакуумных наушниках слышно, как звонко клацает размыкаемая челюсть.       Зато совсем не слышно, как поворачивается в дверном замке ключ. И как та самая дверь с грохотом впечатывается в стену, а на полку брякаются тяжеленные мартинсы.       В проёме маячит разгневанная физиономия. Из ониксово-чёрных глаз только что искры на ламинат не сыплются. Минхо проходит вглубь комнаты, Феликс видит, как шевелятся его подрагивающие губы, и осторожно вынимает наушники. Откладывает на стол и подталкивает брату бокал, кивает непонимающе, мол Будешь? Минхо одним глотком осушает и брякает донышком по столешнице.       Виски из бутылки со звучным бульканьем выплёвывается новой порцией, кажется, успокоительного. Потому что Минхо тут же тянется, стоит Феликсу убрать бутылку и приняться закручивать пробку, не попадающую резьбой по горлышку. Следующий глоток меньше и уже осторожнее — Минхо кривится в лице и усаживается рядом на диван. Совсем близко.       От него пахнет уличной свежестью, немного бензином — видимо, домой возвращался на такси — и много недовольством. И совсем не пахнет чужими духами. Феликс расслабленно выдыхает и давит из себя боязливое:       — Ты сегодня рано…       Пальцы плотнее стискивают резной стакан, костяшки белеют. Губы Минхо — тоже. Поджимаются, обращаясь тонкой белёсой полоской, разделяющей лицо на две неровные половины. Он прочищает горло.       — Этот мудак сказал, что у меня шарф пидорский, а у моего брата нет вкуса. Ну я и ответил, что сам он пидорский, а брат у меня…       Феликс ждёт окончания, чуть склоняется, боясь не расслышать. В повисшей между ними тишине слышно, как по металлическому откосу за окном резво скачут крупные капли дождя. Как глубоко и размеренно дышит Минхо. Как с натягом поскрипывают винтики за отросшими прядями смоляной чёлки. Он прикладывается к бокалу, беззвучно глотает и ведёт языком по губе, слизывая остатки дешёвого алкоголя. Феликс перестаёт дышать. Вакуумный эффект от наушников фантомно закладывает уши.       Глаза у Минхо из злых делаются пустыми и немного грустными. Зрачок расширяется, лишь самую малость тесня тонкий гудроновый ободок радужки. Мажет по феликсовому лицу — безучастно и отстранённо. Его голос в обрамлении шума дождя за окном звучит глухо. Почти обречённо. Будто он насильно давит из себя слова. Вываливает их дешёвому отцовскому пойлу на дне резного бокала.       — … самый лучший.       Внутри Феликса что-то с треском ломается и кубарем катится вниз, по отчётливо вычерченной направляющей позвоночника. Минхо не смотрит, вперивает потухший взгляд в блюдце с сыром. Феликсу хочется дотянуться до него. Закричать…       Лучше посмотри на меня! Я здесь. Я живой и чувствую. Я люблю тебя.       Но Феликс молчит. Тупо хлопает длинными ресницами. Мокрыми. Фокус внимания смещается несколько ниже. Туда, где ладошки брата всё ещё тискают уже в который раз опустевший стакан. Центр принятия решений воет тревожной сиреной — дотронься, сожми, обними. Феликс шлёт в пизду здравый смысл и вырубает рубильник.       Под пальцами прокатывается чужое тепло, от подушечек по нервным окончаниям в мозг устремляется короткий сигнал. Приятно. Трогать Минхо до звона в ушах приятно. Он отпускает бездушную стекляшку и отвечает на поглаживание. Просто ведёт большим по тыльной стороне ладони, а у Феликса стрекочет за рёбрами. Хочется взвыть. Заскулить и приластиться.       Минхо не глупый — считывает моментально. Ему и сигналы никакие не нужны. Обнимает, прижимая ухом к широкой грудине. Под футболкой молотом по наковальне грохочет большое сердце. У Феликса мочки ушей саднит от жара, когда Минхо треплет его по волосам, проходится кончиками пальцев по вздыбленному пушку на шее и тычется носом в макушку.       — … самый любимый.       Взгляд против воли подскакивает к родному лицу, цепляется за разъезжающиеся в улыбке губы. Минхо ласково щурится, оглаживает пальцами кипяточное ухо, заправляя беспорядочно болтающиеся пряди. Ведёт по скуле. Феликс подставляется — это до скачущего между позвонками тока приятно — прикрывает веки и закусывает губу, чтобы не застонать от щемящего восторга.       На щеках плотной плёнкой оседает горячее дыхание — алкоголя в нём меньше, чем смелости.       — Прости, что я так долго от тебя бегал.       Слова ложатся в крохотную выемку над верхней губой. Феликс подаётся вперёд, разрывая коннект с реальностью, устанавливая новую связь — прочнее. Губы Минхо мягкие, горчат послевкусием виски, но так правильно сминают его собственные, что по периферии мозга рассыпается искрами пламя, сжигая последнее подобие осмысленности происходящего.       Минхо целует нерасторопно, попеременно прихватывая то верхнюю, то нижнюю. Вжимается носом в щёку, сопит. Обводит языком по кромке и проталкивается внутрь. Феликс приоткрывает рот — пропускает — и не сдерживает тихого стона. Под пальцами комкается горловина футболки, в груди рёбра прошибаются раскатистыми ударами сердца. Оно вот-вот размолотит кости в труху и выпрыгнет. Феликс тянет воздух и нижнюю губу брата. Господи, как же это должно быть стыдно — зубами.       Во рту копится слюна и желание — ещё ближе. Феликс вжимается всем корпусом. Минхо отвечает, обхватывает руками за плечи, притягивает. Вдавливает в себя так, что позвонки предательски простреливают. Он смеётся в поцелуй, но губ не отрывает. Чмокает звонко, давая отдышаться, и снова целует. Глубоко. Жадно. Будто терпел все два года. Будто этого момента только и ждал, а сейчас никак не может им насытиться.       Когда кислород в лёгких прогорает, припекая грудину, Феликс отстраняется. Смотрит в полыхающие огнём глаза брата: его взгляд способен не просто прожечь до костей — испепелить до обуглившихся руин весь Сеул, а самого Феликса размазать тенью по асфальту, как после атомного взрыва. Минхо смаргивает наваждение. На раздумье не больше доли секунды — Феликс цепляет хлопок футболки и подрывается на ноги. Тянет за собой.       В спальню.

***

      Дождь всё ещё шумит стекающей в сливах водой. Где-то сверху соседский ребёнок капризно отказывается идти в свою кровать. На шоссе за окнами гудят клаксонами — переругиваются — бомбилы, завывает сигналами спешащая на вызов пожарная бригада.       Феликс закрывает окно, толстым стеклопакетом отрезая их от окружающего мира. Весь этот мир вообще может провалиться к чертям собачьим, потому что персональная вселенная Феликса схлопывается до размера чернильных зрачков, что вылизывают его высокие скулы. Жарят эфемерными касаниями торчащие из-под домашней майки ключицы. Заметно дрожат, спускаясь ниже — туда, где даже под безразмерными шортами виднеется выпирающий бугорок.       Минхо делает шаг навстречу, молча ждёт, пока Феликс подойдёт чуть ближе. Чтобы обнять неловко, уместить ладошки чуть выше ямочек на пояснице и смять между пальцами застиранную мягкую ткань. Феликс дрожащими руками теребит подол чужой футболки, оттопыривает, приподнимает — касается робко кубиков пресса. Минхо напрягается едва заметно, сипло тянет воздух между стиснутых зубов и подаётся вперёд, снова накрывая губы поцелуем.       Феликс дёргает кадыком — отвечает, приподнимая подбородок. Под веками печёт, о барабанные перепонки стукается рваный пульс. Целоваться вот так — охуенно. Позволять языку Минхо изучать свой рот, откликаться на каждое смазанное движение, чувствовать под подушечками пальцев разгорячённую кожу, впиваться ногтями в бока. Чтобы ещё ближе, чтобы не отпустить от себя больше — никогда и ни за что.       На бедро что-то отчётливо давит, скользит через двойную ткань — уличную джинсу и домашнюю синтетику. Феликс притирается, ведёт тазом, сокращая дистанцию, впечатывая в себя братово нарастающее желание. Минхо давится слюной и спёртым в груди воздухом. Стонет почти что в голос — у Феликса по мозгу рассыпаются пресловутые мурашки, щекочут мозжечок так, что ноги отказываются держать, и весь опорно-двигательный норовит сложиться карточным домиком.       Минхо заботливо давит на плечи, усаживая на край постели, и нависает сверху. В шейном, между шестым и седьмым, недвусмысленно щёлкает — старший глупо хихикает в поцелуй и садится напротив, упираясь коленками в пол. Пальцами подхватывает кромку майки и тянет вверх. Феликс послушно вскидывает руки, позволяя избавлять себя от одежды. Это даже не стыдно — Минхо множество раз видел его в одном белье и даже голым. Но от новых ощущений волоски на коже палевно дыбятся, а сосками уже можно резать стекло.       Горячие губы накрывают правый, смыкаются плотно у бусины, целуют, катают на языке. Феликс роняет смущённый вздох в чернявые вихры на макушке, мостит неприкаянные ладони на шее. Гладит, пока язык Минхо лижет возбуждённый сосок, а сам он стреляет хитрыми глазами из-под чёлки. На дне чужого зрачка плещется нескрываемое восхищение. Он отстраняется, только чтобы окинуть поплывшим взглядом и бросить будто между делом тихое:       — Какой же ты красивый, Ликси.       И прижаться мокрым ртом под рёбрами. Спуститься ниже, оставляя порочный влажный след от языка на подрагивающем животе.       Феликса уже откровенно мажет. Он хватается пальцами за волосы, путает отросшие пряди на затылке. Охает вполне уместно, когда брат подбородком упирается в резинку шортов. Мешается. Минхо коротко чертыхается и стягивает с Феликса лишнюю одежду. Задницу от постели приходится приподнять — помочь себя раздеть полностью, потому что бельё дома никто из них двоих не носит.       Воздух в комнате тяжелеет, в паху — определённо тоже. От одного только взгляда Минхо ладони Феликса потеют, приклеиваются к футболке. Он наспех стаскивает её с брата и швыряет куда-то в угол, желая поскорее прикоснуться к мощным плечам. К кипяточной коже, под которой перекатываются литые мышцы. Феликс с присущим ему детским любопытством проминает, стискивает пальцами — Минхо в ответ ёжится и дрожит. Ему до чёртиков приятно. До того приятно, что он склоняется ниже, позволяя мять себя за плечи, а сам целует нежную кожу у тазобедренных. Ведёт кончиком языка по гладкому лобку и дразнится, будто бы невзначай задевая щекой возбуждённый член.       Феликс крупно вздрагивает, зажмуривает глаза до пляшущих под веками разномастных пятен. Минхо — хитрец, потирается горячей щекой о ствол и шумно дышит, сглатывая подступившую слюну. По днищу живота расстилается вязкая дымка желания. Феликс сжимает ягодицы, чуть приподнимаясь — эгоизм так и просится наружу. Не остаётся незамеченным. Минхо оставляет смазанные поцелуи вдоль вен и бегло проходится кончиком языка по головке.       Ногти врезаются до бледных расходящихся под ними полулун. От копчика вверх по хребту простреливает вспышкой короткого замыкания, искрит в черепушке и сыплется ворохом искр из глаз. Тихий смех щекочет своим теплом низ живота. Минхо сжаливается — смыкает пальцы кольцом у основания и неторопливо берёт в рот, обволакивая мокрым жарким пленом. Феликс счёл бы смерть прямо сейчас за счастье. Потому что, когда брат начинает потихоньку покачивать головой, его разносит в щепки и размазывает кляксами чернил по покрывалу.       Его движения — выверенные и умелые. Не то чтобы Феликсу есть, с чем сравнивать, но один билет до орбиты ему сегодня явно обеспечен. От неторопливых поступательных и ловкого порхания языка у головки по телу разливается волнами жар, плавит внутренности, спекает их в один большой монолитный комок и приваривает к днищу брюшины. Пальцы Минхо теребят мошонку, скользят ниже. Феликс послушно приподнимает бёдра и раздвигает ноги, позволяет мочить слюной промежность — в ушах завывает пожарная сирена. Под пальцами уже в мясо стёсанные плечи брата.       Минхо тычет кончиком указательного в тугой вход и поднимает затуманенный взгляд, прожигает насквозь — Феликс обнуляется. Остатки личности перемалываются в труху и осыпаются горстями пепла на выстиранном икеевском пледе. Зрачки Минхо вскрывают рёбра, жгут до костей пронзительным антрацитом. Смоченный слюной указательный пробивается внутрь, кромку мышц саднит, и это единственное, что удерживает на поверхности сознания.       Феликс спешно отрывает правую от плеча, тянется за подушку и мысленно благодарит себя за выработанную совсем недавно дурную привычку — дрочить в кровати, а не в душе. Рука дрожит от возбуждения, перемежаемого нахлынувшей из ниоткуда стеснительностью, но Феликс тянет брату небольшой тюбик. Ловит на себе насмешливый взгляд — это позорно вдвойне, потому что Минхо потешается над ним, не выпуская изо рта члена. От лёгкой вибрации яйца поджимаются, а в паху разливается тянущая истома.       Алкоголь из крови давно выветрился, Феликс пьянеет по второму кругу от накрывающих его ощущений — юркий язык порхает бабочкой над головкой, нутро растягивают умелые пальцы — между ними порнушно хлюпает. В голове приблизительно так же — разваренный до консистенции густого киселя мозг отказывается обрабатывать посылаемые телом сигналы. Феликсу так хорошо, что он готов распасться на атомы в моменте. Вся реакция сводится до сучьего скулежа и подмахивания бёдрами.       Но когда кончики среднего и указательного задевают что-то внутри…       Все системы одновременно выходят из строя. Перед глазами синий экран и скачущие белые символы, которые сливаются в одну прерывистую нить точек-тире и расползаются кусками кода между ушей.       Минхо отрывается, сбивчиво шепчет феликсовым дрожащим бёдрам ласковое Тш-ш-ш. Целует усыпанную мурашками кожу. Гладит — следит по телу липкой смазкой. И наконец-то стягивает с себя джинсы.       Умереть минутами ранее было бы лучшей идеей. Потому что брат подталкивает его, укладывая на кровати, разводит в стороны ноги и усаживается между. С какой-то нежностью смотрит в наверняка раскрасневшееся лицо. Феликс буквально ощущает, как под его чернильными радужками загораются щёки. Всё лицо и тело горит, ниже паха — звенит пустотой и желанием. Минхо не томит ожиданием. Он плавно давит ладонями на бёдра, раскрывая. Феликс смущённо жмурится, не выдерживая прямого глаза в глаза.       Слух режет очередной щелчок тюбика, пошлый «плевок» смазки на ладошку и вкрадчивое:       — Будет немного больно. Потерпишь, Ликси?       Кивает, укрывая полыхающее лицо скрещенными предплечьями.       Немного — это слабо сказано. Минхо шире не только в плечах. Феликс инстинктивно сжимается, ощущая, как входит крупная головка. Там внизу по швам трещит, хочется оттолкнуть, свести ноги и по-детски расхныкаться. Но Минхо наклоняется, целует в висок, слизывает капельки пота и воркует в ухо тупые нежности — расслабляет. Феликс поддаётся, притягивает за шею, вдыхая родной аромат со взмокшей кожи. От Минхо пахнет спизженными хлопьями, беспечностью и чем-то приятным из детства.       За рёбрами плещется безоговорочное доверие. Любовь.       Минхо осторожен и бережен. Он проталкивается медленно, постепенно растягивая и давая привыкнуть к ощущению наполненности. Заполняет собой там внизу, кротко целует в губы, щедро рассыпает поцелуи по всему лицу, будто стремится не оставить без внимания ни одну веснушку на загорелой коже. Замирает и ждёт.       Феликс растекается под его тяжестью, млеет. Внутри печёт, как в жаркий летний полдень у набережной. Уже не больно. Приятно тянет и пульсирует, заставляя несмело качнуть бёдрами. Ухо обволакивает бархатистым смехом. Минхо на пробу двигается — Феликс синхронит. По телу прокатывается волна лёгкой дрожи и тепла.       — Готов?       Соображалки хватает только на то, чтобы угукнуть. Минхо большего и не требуется — он плавно покачивает бёдрами, совсем немного выходя. Так, что промежность перестаёт ощущать давление. И снова входит — размеренно и тягуче. От такой заботы и близости Феликса разбирает на части и собирает заново с каждым неспешным толчком. В голове гудят напряжением растянутые вдоль шоссе электропровода. За грудиной рокочет сердце. Феликс обнимает брата, целует, мажет носом по щекам и продолжает жмуриться, но с каждым новым движением всё выше приподнимает навстречу бёдра.       Если секс именно такой, всегда такой, то Феликс готов провести так хоть вечность, подставляясь под влажные губы, слушая сбивчивое тяжёлое дыхание и раскрываясь всё больше и больше. Потому что там внизу уже полыхает — вибрирует и звенит от неконтролируемого возбуждения. Минхо ускоряется, немного меняет угол — Феликс разбивается вдребезги. Всхлипывает, не сдерживая себя. Бормочет Ещё, капризно, жалобно. И Минхо слушается.       Он отрывается, крепко сжимает согнутые в коленях ноги и вколачивает его в матрас, каждый раз проходясь по самым чувствительным точкам. Феликс стонет, тянет руки, впиваясь ногтями в предплечья. Скулит и кусает губы, в попытках угнаться за ускользающим от него манящим огоньком.       Ещё совсем чуть-чуть.       Ещё…       Толчки становятся глубже, рваный ритм сбивается — Минхо трахает его хаотично, размашисто. Дико. Под кожей искрит настоящее безумие, льётся магмой по венам. Как же хорошо.       Ещё!       Минхо вбивается ошалело и прижимает его корпусом к кровати. Собственная головка скользит по животу, марает естественной смазкой бледную кожу. Вот оно! Феликс наощупь находит губы, рвёт поцелуем. Гнётся в спине, притираясь. Изламывается. Минхо рычит в поцелуй.       И сердце в груди обрывается.       Его бешенный ритм взрывается сотнями праздничных салютов в каждой клеточке тела. Рассыпается искрами хаоса, дыбит волосы на коже и непрошенными слезами катится по щекам. Внутри становится горячо, как в аду. Между их тел — липко и тоже жарко. Феликс даже не пытается собрать этот паззл из чувств. Его кроет и раскатывает под братом. Минхо пыхает носом у уха и скомкано мажет по коже словами:       — Люблю тебя, Ликси.       И все разорванные кусочки сами по себе складываются чёткой картинкой и отпечатываются на сетчатке.       Губы колет ответным Я тебя тоже.