Пески пустыни

      Холодный ветер обдувает моё лицо и треплет мне бороду. Надувает песок мне за шиворот. Пытается попасть песком мне в глаза. Успешно попадает песком мне в ноздри. Стоит открыть рот, чтобы что-то сказать — потом ещё долго на зубах будет хрустеть песок. Вся одежда забита этим вездесущим песком, нет от него покоя. Наверняка и автомат забило им. Когда ветер стихнет, надо будет почистить его. Мои товарищи, окружив костёр, приготавливаются ко сну. Сегодня я в карауле.       Меня зовут Умида Фирая ад-Дам. В нашем праведном воинстве я занимаю звание ракиба. Позвольте же мне поведать вам свою историю.       Я родилась в небольшой деревушке под названием Абдаксер, что находится к юго-востоку от Иерихона. Деревушка эта окружена сплошной пустыней и на многие километры вокруг нет ничего, кроме этой самой пустыни. Песчаные бури там не прекращались никогда, сколько я себя помню. Моя любимая матушка, Мартиса, однажды вышла из дому в одну из таких бурь, а обратно не вернулась. В тот день она серьёзно поссорилась с моим отцом, Гамесом. Они ссорились не впервой, но это был первый раз, когда ссора достигла таких масштабов. Матушка негодовала, что папа не разрешает ей выходить из дома, не разрешает ей заниматься своим любимым делом, не разрешает ей лечить людей. Негодование её было оправданным — каким же образом она должна выходить из дому лишь в сопровождении мужа, когда муж её — солдат и всё время пропадает неизвестно где? Мама сказала, что сама будет решать, когда ей выходить из дома. И вышла. И не вернулась. Доселе неизвестно, что же с ней случилось. Буря поглотила её, не оставив и следа. Я молилась, чтобы она вернулась. Но она не возвращалась. Тогда я умерила свои требования и стала молиться о том, чтобы она хотя бы умерла, не мучаясь. Как же я жалею, что была груба со своей матушкой. Она не хотела, чтобы я разделила её участь, не хотела, чтобы я тоже стала затворницей четырёх стен. Она научила меня грамоте. Она научила меня, как лечить людей. Она научила меня, как людей убивать. Она любила меня. А я ни разу не сказала ей, что тоже люблю её. И больше у меня не будет шанса сказать это.       Отец мой, как я уже упоминала, был военным. Постоянно где-то пропадал. На наши с мамой вопросы отвечал — «долг службы». Я знаю, что он никогда не был с нами откровенен. Каждый раз, когда он возвращался, от него несло перегаром. Я знаю — когда он уходил, он уходил не воевать, а напиваться вусмерть и развлекаться с падшими женщинами. Мой отец был военным, но сразила его не пуля, а туберкулёз. Я могла ему помочь, я умоляла его, чтобы он принял мою помощь. Но он сказал — «мать твоя была колдуньей и делу она тебя обучила колдовскому. Не позволю шайтанке притронуться ко мне». На смертном одре отец признался, что в детстве он утопил своего младшего братика Фастера, а родителям соврал, что его убил сосед-езид. Он испустил дух, я покинула дом и никогда больше туда не возвращалась.       По настоянию нашего имама я пошла по стопам отца. Вступила в армию. Убила не одного человека. И нечеловека тоже. Моему продвижению по службе препятствовали командиры из-за того, что я — женщина. Но они не знали, с кем связались. Я нарушала постановления командования, отправлялась в самовольные вылазки на вражескую территорию, а обратно приносила головы врагов. Не хочу, чтобы вы думали, будто бы меня одолела гордыня, но я уверена: я — самый результативный боец во всей армии. Зубами я вырвала себе звание ракиба. Теперь я командую своим собственным отрядом. Позвольте познакомить вас с моими сёстрами и братьями по оружию.       Вот тёмненькая девушка, под платком которой скрывается экстремально короткая стрижка. Ссутулившись над автоматом, перебирает его. Это Башира Баркляй. Башира — выходица из северной Нигерии. Дерзкая, грубая, острая на язык. Но в нужный момент прикроет своих товарищей. А если будет нужно, я в этом не сомневаюсь, она и жизнь за них отдаст.       Вот эта девушка с выбивающимися из-под арафатки светлыми прядями — это Энид бин Клер. Свернувшись калачиком, спит у костра. Энид — самая жизнерадостная девушка из всех, кого мне только доводилось видеть. Странно, учитывая условия, в которых нам всем приходится жить. Энид любит к месту и нет поминать Всевышнего. На голове у неё повязана красная лента, на которой вязью написан зикр. Ветер колышет её бороду. Я и Энид — единственные из отряда, кто носит накладную бороду. А ещё я — единственная, кому Энид призналась, что это она убила своих родителей.       Вот паренёк в шапке «Made in Pakistan» с соответствующим флагом на ней, доедает жареные бобы, прежде чем лечь спать. Его зовут Аякс аль-Батри. У этого парня самый большой нос, который я когда-либо видела. Мать Аякса — гречанка-мусульманка, перебравшаяся в Иорданию, а отец — имам из Петры. Аякс никогда не снимает свою шапку. Никто знает, что такого он там прячет.       А этого паренька в очках, что греется у костра, зовут Муса Мустафа. Ему всего семнадцать лет, в отряд он попал совсем недавно, автоматически став самым молодым его членом, сменив на этом посту Энид. Из семьи потомственных пчеловодов. Он рос без отца, но его матери в воспитании оказывала помощь его тётя. О его семье ходит грязный слух, будто бы его тётя ему вовсе не тётя, а любовница его матери. Я этому не верю. Мусе ещё ни разу не приходилось убивать людей. Если будет на то воля Всевышнего, то сегодня будет его первый раз.       Эти люди стали мне сёстрами и братьями. В условиях, когда они оказались оторваны от своих семей, я стараюсь сделать всё, чтобы они нашли новую семью здесь. Когда они будут умирать, последним, что они увидят, будут лица их товарищей.       Солнце уже зашло, все ложатся спать. Я же останусь наедине с холодной пустынной ночью. Ноги затекли от сидения, я встала с бревна и повернулась лицом навстречу ветру. Бедное моё лицо уже совсем обветрилось. Я боюсь представить, что могу увидеть в зеркале. Собственно, поэтому к зеркалам я и не подхожу. В последний раз, когда я была в городе, ребёнок на улице, увидев меня, залился слезами. Не сказать, что мои товарищи выглядят лучше. Хорошо, что спустя время нос привыкает к запахам и нам не приходится мучаться от вони собственных немытых тел. Я так устала, но лечь не могу. Мне нужно сторожить моих товарищей, пока те спят. Мне нужно переждать эту долгую ночь. Главное не заснуть. Не заснуть. Не заснуть. Не заснуть...       — Командир, доброе утро. Пора идти.       Я поднимаю голову и вижу жизнерадостную улыбку, принадлежащую Энид. Похоже, к утру я всё-таки заснула. А если бы на нас бы кто напал? Ужасный из меня командир. Стыдно. Но Энид всё понимает. Я встаю с бревна и разминаю спину. Ощупываю своё лицо и понимаю, что ветер сорвал с меня бороду, пока я спала. Отряд собирается и выдвигается в путь. Сегодня нам предстоит идти целый день.       Изнуряющая жара. На многие километры вокруг ничего, кроме этой пустыни. Только тот, кто прожил всю жизнь в таких местах, способен не тронуться умом при долгом созерцании этого до ужаса однообразного зрелища. Горизонт преломляется от горячего воздуха и создаёт иллюзию моря на горизонте. Моря, до которого никогда не дойти.       Поправляю свою куфию, чтобы пот не стекал мне со лба прямо в глаза. Достаю из нагрудного кармана флягу, но она почти опустела. Вытряхиваю в рот последние капли. Однажды в детстве я по глупости своей ушла далеко от деревни и заблудилась в пустыне. От обезвоживания на меня нашли удивительного вида галлюцинации. Ах, хотела бы я тогда остаться в том мире иллюзий. Но то было дьявольское наваждение и хвала Всевышнему, что я ему не поддалась. Всей деревней меня искали и лишь по милости Всевышнего нашли. Мы, жители пустынь, знаем, в каких местах нужно искать воду. Мы знаем, как с водой нужно обращаться. Пить надо понемногу, растягивая процесс. Нельзя выпивать всё залпом. Нужно дать воде впитаться в своё тело, чтобы она пошла на полезное дело. Но я по неосторожности растратила свои запасы ещё вчера. Могут ли люди быть ещё небрежнее меня в отношении воды? До меня доходили безумные слухи, будто бы безбожники с Запада смывают смывают свои нечистоты целыми литрами чистейшей воды. Не знаю, можно ли этому верить.       — Командир, держите.       Энид, как всегда, демонстрируя миру свою лучезарную улыбку, протягивает мне флягу. Порыв ветра срывает с её лица накладную бороду, но она и бровью не шевелит. Принимаю воду из её рук и смачиваю горло долгожданной влагой.       — Благодарю, сестра.       — Оставьте себе, командир. Я взяла ещё одну.       Всевышний наградил эту девушку великой проницательностью. Пусть Он смилостивится и позволит ей дожить до конца службы в здравии. Она заслужила светлое будущее.       Идём весь день. У меня начинают болеть ноги. Все ужасно устали. Но никто и не думает жаловаться вслух. Не потому что боится показаться слабаком, а потому что знает, что товарищам его может быть ещё хуже. Я иду впереди. Слышу, как стучит канистра с бензином на рюкзаке Аякса. Слышу, как Энид напевает себе под нос нашид. Башира, услышав её, начала подпевать. А теперь мы уже всем отрядом голосим. Нету здесь развлечений, кроме разговоров и песнопений. Башира возмущается, что поём мы ужасно, но это она в шутку, без злобы. При иных раскладах Башира могла бы стать прекрасной певицей. У всех из нас есть какой-то потенциал. Но мы его реализуем не для чего-то полезного. Мы прожигаем свои лучшие годы в армии. Рискуем своими жизнями, чтобы отнимать жизни у других. Я не спрашивала у товарищей, зачем они пошли в армию. Но я догадываюсь. Всех гложет что-то своё.       — Брат, слышал про китайскую пытку бензопилой?       — Не-а, расскажи.       — Человека выводят в пустыню, заживо отрезают ему голову бензопилой и оставляют умирать.       — Жуть.       Товарищи разговаривают, чтобы не сойти с ума в этой тишине. Солнце спускается всё ниже, окрашивая небо в красный. Вот на горизонте появился маленький домик. Туда-то мы и направляемся. Там укрывается Тайлеб аль-Гальпи. Имамы сказали, что этот человек — не человек вовсе, а порождение Иблиса, ужасный гуль, терроризирующий окрестные деревни. Его нам приказано ликвидировать. Я подозреваю, что нам пришлось идти пешком, потому что автомобиль на нас пожалели. Командование считает, что нам с этим чудовищем не справиться, и послало на эту самоубийственную миссию чересчур самостоятельную командиршу и её отряд уродов. Они нас недооценивают. В моей голове уже имеется план. Последнее донесение об атаке этого монстра пришло позавчера и мы сразу же выдвинулись в путь. По моему предположению, ему понадобится время, чтобы восстановить силы. А значит, когда мы придём к нему, он будет в форме человека.       Вот мы подобрались к его убежищу. Маленький невзрачный домик из песчаника. Есть дверь и небольшое окошко. Приказываю бойцам занять позиции. Понимаю, как глупо звучит мой приказ — разве можно здесь найти укрытие? Бойцы врассыпную остановились на расстоянии нескольких десятков метров от домика и накрылись тканью песочного цвета. Я не удивлюсь, если он их обнаружит, но больше прятаться тут негде. Буду надеяться, что они успеют расстрелять монстра, пока я отвлекаю его на себя.       Подхожу к двери и стучусь. Послышалось шарканье шагов. Я не ошиблась, когда предположила, что наша цель будет человеком. На пороге меня встретил высокий мужчина с глазами на выкате. Он оглянул меня с головы до пят и посмотрел мне за спину. Заметил.       — Вы пришли убить меня.       — Мы пришли убить тебя.       Тайлеб вздохнул и поплёлся обратно в дом. Дверь оставил открытой, приглашая войти. Я махнула своим рукой и последовала за Тайлебом. Жилище его оказалось очень скромным. Спальник на полу, мешок с пожитками, столик, табуретка. Ничего, кроме маленького окошка, эту нору не освещало.       — Могу я закурить?       — Можешь.       С видом человека, смирившегося со своей судьбой, Тайлеб вытащил из кармана трубку, набил её махоркой, положил в рот и прикурил от спички. В дом ввалились мои товарищи. Тайлеб со стуком поставил на стол жестяную баночку, от которой шёл кофейный аромат.       — Заварить вам кофе?       — Не думай, будто я не знаю, что ты пытаешься сделать. Мы не твои гости, мы пришли убить тебя, ибо ты — гуль, шайтанское отродье. Ты наводишь ужас на селения, убиваешь людей, делаешь жён вдовами, а детей — сиротами. Ты противен Всевышнему и ты не имеешь права ступать по этой земле.       — Убей меня, раз ты за этим пришла.       Я ещё раз осмотрела его жилище и обнаружила во тьме какой-то плакат на стене. Подошла ближе и пригляделась. На нём был изображен некий мужчина, пышная его грива была выкрашена в синий цвет, одет он был в чересчур короткие шорты, открывающая колени и даже бёдра, на груди его была повязана короткая рубашка, оголяющая живот, ещё на нём были кожаные сапоги на каблуках и тактические перчатки, какие обычно носят наёмники, у которых всегда водятся деньги. Не знаю, кто это, но мужчине так одеваться не подобается. Отвратительно.       — Кто это?       — Ашкеназов Николай. Музыкант.       — Яхуд?       — Да.       Всё, абсолютно всё в этом ужасном гуле противоречит человеческой сущности. Подумать только — он даже не побрезговал опуститься до того, чтобы слушать яхудскую музыку. Не удивлюсь, если он ещё и якшается с военщиной из образования по ту сторону Иордана. Ибо больше некому желать зла нашему народу.       — Выходи на улицу.       Мы все вышли. Тайлеба поставили лицом к стене. Я задумалась — почему он так покорно себя ведёт? Что у него за жизнь такая была, что он так спокойно принимает смерть? А может, он что-то задумал? Нужно быть начеку. Я предоставила право осуществить казнь Мусе. Сегодня его день. Мы встали рядом с пареньком. Муса поднял автомат, снял с предохранителя, передёрнул затвор, прицелился и нажал на спусковой крючок. Раздалась очередь. Гуль упал замертво. По его одежде поползли красные пятна.       Ничего сверхъестественного не произошло. Тело гуля не испарилось и не вспыхнуло пламенем. Он не превратился в последний момент в чудовище. Гуль мёртв и обрадованные этим фактом мои товарищи начинают веселиться. Прыгают, смеются, пускаются в пляс. Лишь мне отчего-то не радостно. Но почему мне не радостно? Чудовище повержено. Но какое же это чудовище? Если бы кто-то взглянул на нас со стороны, то лишь увидел бы, как мы пришли в жилище отшельника, вывели его на улицу и расстреляли. Он не сопротивлялся. Не было никакой схватки. Я ожидала честного боя. Не могу радоваться от того, что мы казнили беззащитного человека. Подождите, какой же он беззащитный, какой же это человек? Имамы сказали, что он монстр, что он убивал людей! Но можно ли им верить? У их слов нет никаких доказательств, кроме их авторитета. А с каких пор я сомневаюсь в авторитете имамов? Ну, наверное, с тех пор, как я подвергаю сомнению вообще любой авторитет. Ведь так я и завоевала своё место.       Я смотрю на своих сестёр и братьев. Радуются они вполне искренне. Но за Энид не скажу. Она всегда улыбается. Настоящая ли её улыбка сейчас? Она заметила, что я смотрю на неё, и подошла ко мне.       — Командир, что делать с телом?       — Сжечь.       — А с тем портретом яхудского барда?       — В идеале тоже надо сжечь.       — Но я хочу оставить его.       — Тогда не сжигай.       — Ещё я хочу послушать музыку яхудского барда.       — Послушай.       — Командир, почему вы не возражаете?       Я не нашла, что ответить. Энид пошла в дом. Во мне поселилось мерзкое липкое чувство. Хочется спрятаться и больше не смотреть в глаза людям. Стыд. Но за что мне должно быть стыдно перед моими сёстрами и братьями? За то что я, их командир, что учила их только правильным вещам, но сама вдруг засомневалась? А может наоборот, мне стыдно за то, что я на самом деле всё это время учила их неправильному и плохому? Нет! Прочь, прочь, прочь из моей головы, дьявольское наваждение! Все эти мысли от шайтана.       Я всю жизнь молилась Всевышнему. Но Он мне ни разу не ответил. Эй, Ты, наверху! Ты меня вообще слушаешь? Тебя вообще заботит, что происходит в сотворённом Тобою мире? Стоит посмотреть вокруг, и кажется, будто никому свыше нет до нас дела.       А есть ли Он вообще?       — Командир, посмотрите, что я нашла!       Пока остальные поливают бензином тело гуля, я последовала за Энид внутрь дома. Она присела на пол рядом с пожитками убитого хозяина. Я села напротив. Она показала мне кассетный плеер. На кассете была надпись маркером «Атас, Понос и Паровоз!». Энид распутала наушники и вставила штекер в плеер. Один наушник она вставила в своё ухо, другой — в моё. И нажала на кнопку проигрывания.       Зазвучала мелодия.       Атас, Понос и Паровоз!       Чифир, барак, туберкулёз!       Подохну я — не будет слёз!       А лучшей жизни мне не надо!       До этого момента мне доводилось слушать лишь нашиды в мечети. Имамы запрещали слушать что-либо иное. Говорили, что западная музыка греховна, что она развращает. Теперь я понимаю, почему они так говорили. Музыка угрожает пошатнуть их господство. Я слушаю этого яхудского барда и понимаю, что имамы нам лгали. Лгали обо всём. Ни крупицы правды не было в словах, что звучали из их мерзких ртов. Все они прогнили насквозь. А я верила им всю жизнь. Делала то, что они велели. Убивала тех, на кого они показывали пальцем. Свою жизнь им посвятила. От осознания этого во мне начинает закипать ярость. Гнилое чувство ненависти бурлит во мне.       А Энид смотрит на меня. В наши уши льётся одна и та же мелодия. Она улыбается мне своей ослепительной улыбкой. И ненависть во мне стихает, уступая место другому, более сильному чувству.       Любви.       Я чувствую, как моё нутро наполняет раскалённая лава, угрожая сжечь меня изнутри. Чувствую, как что-то скребёт в желудке и пытается прорваться наружу. Такое отвратительное и такое прекрасное чувство.       Всё в моей голове перемешалось. Лут спас жителей Садума? Я не нуждаюсь в спасении. Всевышний оказался выдумкой. А если он и существует, то я больше ему не поклоняюсь. Передо мной сидит мой новый объект поклонения.       Интересно, думает ли Энид сейчас о том же самом?       Когда вернёмся, я брошу это ужасное ремесло. Скажу имамам, чтоб шли прочь. И пусть кто попробует мне возразить. Со мной мои верные товарищи и моя верная винтовка. И пусть кто попробует мне пообещать высокие должности и несметные богатства. Я не продаюсь. Мне не нужны высокие должности, не нужны несметные богатства, не нужны имамы, не нужны командиры, не нужны те, кто будут промывать мне мозги и говорить, что я должна делать.       Мне нужна Энид. И пока она рядом со мной, лучшей жизни мне не надо.