Веди, Свет добрый

Веди, Свет добрый, через тьму меня, веди меня! Ночь так темна, вдали от дома я; веди меня! Не много я прошу: меня веди, путь освещая хоть на шаг один. - Я просто не понимаю, почему он противостоит нам, Джеймс, - проговорил сэр Джон, раскуривая свою длинную трубку. Джеймс сдержал недовольный возглас. Зажигать трубку нужно было двумя руками, а это означало, что прикосновение пальцев, нежно перебирающих его волосы, когда он стоял на коленях рядом с капитаном, прервётся. Он знал, что пройдёт совсем немного времени, и рука сэра Джона снова погладит его, но не мог отделаться от чувства тревоги, вызванного этой потерей. Словно каждый раз, когда они отстранялись, мог оказаться последним. Он почти желал, чтобы этот день был более трудным, или более светским, или даже включал бы ночную вахту - в такие времена сэр Джон позволял ему набивать трубку, предоставляя рукам волю блуждать по своему усмотрению: гладить щёку Джеймса, обводить глубокие линии у его рта, прижимать большой палец к трепещущему пульсу. Каждое прикосновение кожи сэра Джона к его собственной ощущалось как нежный толчок, погружающий в спокойное состояние, которое часто охватывало его, когда он получал разрешение служить своему капитану в часы досуга. - Он разочарованный человек. Вы не должны нести на себе бремя его обид, - с некоторым трудом вымолвил Джеймс. Иногда ему казалось, что он не может вымолвить ни слова, внимая своему командиру во время их своеобразного общения. Вначале это была идея сэра Джона - «Джеймс, почему бы тебе не присесть рядом со мной?» - и он почти ощутил, что ему делают откровенное предложение, когда его мягко направили опуститься на колени рядом с креслом, в котором сидел его капитан. Прошло всего двадцать минут, прежде чем смятение улеглось настолько, что его окутал приятный туман. Сначала наступило умиротворение, глубокое чувство спокойствия, которого он не испытывал с тех пор, как начал свой стремительный взлёт по карьерной лестнице флота. Мысли улетучились из головы, и он мог сосредоточиться лишь на собственном дыхании и ощущении корабельного пола из твёрдой древесины под коленями. К этому времени он почувствовал почти дремоту, которая в то же время не напоминала усталость. Ему почти казалось, что лишь пол привязывает его к земле и, если он потеряет с ним соприкосновение, то просто унесётся вдаль при очередном дуновении ветерка. Он боролся c дымкой в глазах и с желанием опустить и прижать свою дерзкую голову к мягкому бедру, что было так близко. Каждое их случайное касание ощущалось как отпущение грехов; еще одна точка опоры, удерживающая его в этом мире. Даже больше - сэр Джон был оплотом силы и души. Этот человек был настоящим героем, и даже лёгкое прикосновение к нему казалось в десять раз надёжнее прочного пола. Как было бы замечательно, - размышлял Джеймс, полностью погрузившись в зыбкость некоего внутреннего парения, - если бы капитан смог вступить в игру и управлять этим странным, завораживающим эфиром. На третьем прикосновении щеки к ноге сэр Джон улыбнулся в свойственной ему тонкой манере. - Восхитительно, - произнёс он, - ужасно горжусь тобой, мой дорогой мальчик, и ты всегда так добр ко мне. Джеймс прочувствовал эти слова до самых костей и задрожал, когда капитан подбодрил его, пока его голова не улеглась на мягкое бедро, которого так жаждало его жадное сердце. Он тёрся щекой о тонкую шерсть брюк сэра Джона, и каждый дюйм их контакта привязывал его всё крепче, удерживал в благословенной безопасности и позволял всё глубже погружаться в чудесную дымку, которая становилась тем прекраснее, чем дольше он стоял на коленях. Для времени в этом эфире не было никакого места. Он понятия не имел, как долго пробыл там, послушный, как ягнёнок, и спокойный, как невинный младенец, но по прошествии какого-то времени его начали ласково трепать по плечу - тогда он наконец пришёл в себя после этого странного путешествия в достаточной мере, чтобы пожелать капитану спокойной ночи и удалиться в свою каюту. - Возможно, это я не в состоянии по-настоящему привлечь его в лоно своего доверия, - задумчиво продолжал сэр Джон. - Но я желаю это сделать. Я всегда планирую это сделать. Но когда я рядом с ним, то не знаю, почему я падаю духом. - Вы уже сделали всё для этого человека. Он ответил слишком быстро, слишком резко. Он прикусил внутреннюю сторону щеки. Мысль о том, что он может огорчить своего капитана, всегда вызывала у него сильную досаду, но когда они были вместе? Это было немыслимо. Когда Джеймс проснулся на следующее утро после первой из их необычных вечерних интерлюдий, голова его была настолько ясной, а настроение таким приподнятым, что Данди подтрунивал над ним за избыток бодрости. Он чуть ли не скакал, выполняя свои обязанности, а на душе было так легко, как никогда не было на его памяти. Весь день за ним следили бдительные глаза сэра Джона, и он был так уверен, что после ужина ему представится такая же возможность безмятежно преклонить колени рядом с капитаном. Когда вечером он вошел в капитанскую каюту, вежливый кивок сэра Джона вместо приглашения, в котором он был так уверен, быстро превратил его желудок в свинец. Джеймс занял привычное место у окна, недоумевая и удивляясь, как место, которое он занимал каждый вечер в течение года, могло показаться ему таким неприветливым. Он взял в руки книгу, пока сэр Джон заполнял дневной капитанский журнал, и попытался вести себя как нормальный человек, а не как разочарованный ребенок - задача оказалась невыполнимой. Словно за один вечер он забыл тридцать с лишним лет воспитания. Он едва сдерживался, чтобы не поглаживать страницы книги, которую никак не мог прочитать, а кожа зудела, словно не в силах больше терпеть его гнилые кости. Он был так несчастен, что даже корабельный кот мог бы понять это по одному лишь мимолетному взгляду. Ему хотелось попросить у сэра Джона разрешения снова встать на колени, но что за непристойная просьба! Он не имел права просить о подобном. Поэтому он оставался на месте, всё более погружаясь в уныние с каждой мучительной минутой. Прошёл ровно час, когда сэр Джон наконец поднял голову, с удовлетворением посмотрел на жалкое состояние своего третьего по старшинству офицера и наконец спросил: - Джеймс? Не хочешь ли ты снова встать на колени рядом со мной? - Мне стоит это сделать? - вымолвил Джеймс. И тут же произнёс, не успев осознать свою глупую ошибку: - Сэр, его кандидатуру никто не рассматривал для экспедиции как первый вариант. - И меня тоже... - ответил сэр Джон, устремив на него пристальный взгляд. Джеймс почувствовал, как его охватывает стыд, даже когда сэр Джон начал попыхивать трубкой, уверенно держа её в одной руке, а другую опустил на обычное место, перебирая растрёпанные ветром кудри Джеймса. Тому хотелось погрузиться в тёплые глубины забвения, которые дарила ему близость этого человека, и никогда оттуда не выбираться, но сэр Джон подарил ему столько удовольствия, а что он сделал взамен, поступив бездарно и и бездумно? Впервые с того самого первого вечера он боролся с безмятежным туманом и заставлял свой одурманенный разум искать слова, которые могли бы достойно исправить его неуклюжую оплошность. Ему было так легко говорить в бальных залах и кают-компаниях, но почему же тогда, когда слова действительно имели значение, это было гораздо сложнее? - То, как человек добивается своего поста в экспедиции, не так важно, как он себя на нём проявляет. И... я не позволю, чтобы меланхолия Френсиса затронула вас. Я не допущу этого. Вы меня слышите? Я защищу вас, - он надеялся, что сэр Джон расслышал это между строк. Я буду поддерживать вас во всём, в чём должен и не должен поддерживать третий по старшинству. Я буду любить вас в тысячу раз сильнее, чем сила той заботы, что вы проявляете ко мне. Я буду преданным, как супруга, верным, как ребёнок, постоянным, как северная звезда, от которой мы все зависим. Сэр Джон высоко поднял бровь и несколько потрясённо затянулся своей трубкой. Джеймсу стало интересно, с какое выражение лица сделал бы этот человек, если бы он полностью признался в своих мыслях - и в чувствах, бьющихся в его груди. После второго вечера, проведенного на коленях возле капитана это стало частью их вечернего обыкновения. Через две недели это стало распространяться на все случаи, когда они оказывались наедине - когда сэр Джон хотел говорить больше для того, чтобы быть услышанным, чем для того, чтобы сказать что-то конкретное, и Джеймс просто выслушивал его думы, чувства или размышления перед началом воскресной службы или пока тот составлял письма, которые не будут отправлены ещё целый год. Часто от него вообще не требовалось отвечать, он просто кивал, словно плыл по теплой реке под мягкое течение капитанского голоса. Это было мирное и приятное существование, хотя и несколько противоречивое, когда он позволял своим мыслям овладевать собой. Джеймс не был уверен в том, какие чувства он испытывает к сэру Джону. Тот был очень красив, но Джеймс не жаждал, чтобы он его завалил на койку. Была привязанность, иногда почти сыновняя, но совершенно непохожая на то, что он чувствовал к своему родному отцу или дяде, который вложил в его воспитание всю душу. Несомненно, это были любовь и преданность, но такого рода, что он не мог определить. Это было своеобразное чувство, заставившее его вспомнить о греческих отношениях «эрастес» - «эроменос»; но, конечно, он был слишком взрослым, чтобы быть чьим-то возлюбленным юношей-эроменосом. Возможно, они были похожи на святого Павла и святого Тимофея: их связывала привязанность и обстоятельства, а между их физическими телами было непереходимое пространство, скреплённое благочестием. Иногда он задавался вопросом: если бы сэр Джон не был так предан Богу, был бы он склонен искать с ним удовольствия? Конечно, от стояния на коленях рядом с капитаном до стояния на коленях перед ним было не так уж далеко. Однако он уже ранее приглядывался, находясь к сэру Джону лицом, выискивая краем глаза хоть какие-то признаки твёрдости между его ног. Ни разу, ни разу не было никаких признаков того, что у капитана разгорячилась кровь. Неопределённость всего этого выводила его из равновесия, лишала сосредоточенности, не давала покоя - состояния, которые мог излечить только тот, кто его мучил, и излечивал все чаще и чаще по мере того, как проходили дни, а Френсис продолжал отклонять каждое из их приглашений. - Ты сегодня довольно нервный, Джеймс, - наконец ответил сэр Джон. - Возможно, весенний воздух так на тебя действует. Может, прогулка по палубе поднимет тебе настроение, если ты не против? Джеймс сильнее прильнул к своему командиру, наслаждаясь прикосновением. - Конечно, сэр Джон. Всё, что пожелаете. Капитан легонько фыркнул: - Не гляди так мрачно и напряжённо, я не сержусь на тебя. Только немного удивлен. Я никогда не слышал от тебя свободных или резких высказываний. - Простите, сэр. Когда он извинился, сэр Джон погладил большим пальцем между его челюстью и ухом. - Я чувствую потребность защищать вас. Вы так многому научили меня за эти два года; пожалуй, я полюбил вас. Ужасно полюбил. Полюбил настолько, что поддержал его на собрании, из-за которого они застряли во льдах на вторую зимовку, даже когда ледовый лоцман Блэнки и Френсис приводили разумные и убедительные аргументы в пользу того, почему глупо продолжать путь, когда море задыхается от всё более крупных льдин, а температура падает с каждым часом. Разумом он понимал, что они, скорее всего, правы, но было легко поддерживать сэра Джона с его грандиозными обещаниями, и где-то в самых тёмных уголках его существа таилось хорошее предчувствие. Независимо от исхода, поиски Прохода, несомненно, станут последней экспедицией Франклина. Он был уже в преклонных годах, в Лондоне его ждала семья, а в Адмиралтействе его любили, хотя и не очень уважали. Он либо искупит свою вину, открыв Проход, напишет триумфальные мемуары и доживёт остаток дней на суше как герой военно-морского флота, либо тихо и вежливо уйдёт в отставку, имея за плечами уже третью крупную неудачу. Вывод был бы тот же. Если их совместные дни на Эребусе будут для них единственной возможностью единения, если Джеймсу суждено лишь в этой экспедиции ощутить восхитительную дымку, стоя на коленях рядом с сэром Джоном, то неужели вторая зима во льдах будет так уж плоха? В тот день он встал на сторону своего капитана и воспринял презрение Френсиса как удар в челюсть. Его сердце по-прежнему трепетало скорее от предвкушения, чем от беспокойства, когда через несколько дней после принятия решения они оказались в ледяной ловушке. По прошествии этой драгоценной зимы, наполненной мгновениями безмятежности украдкой, которые никогда не должны были принадлежать ему, Джеймс не пожалел о своём выборе - даже когда начало лета не принесло никаких зацепок, а мужчины начали перешёптываться между собой в корабельных закутках. Посылались поисковые отряды, а консервы то и дело оказывались испорченными. Песочные часы их с сэром Джоном времени, проводимого вместе, замерли вместе с кораблями. Он не жалел о том, что всё получилось именно так. - Ты видишь себя вполне сложившимся человеком, но для меня ты всё ещё в румяной юности. Ты потрясающе одарён, Джеймс, и я вижу в твоём будущем очень многое. Тем не менее Адмиралтейство требует определенных связей, и, хотя ты во многом преуспел, для меня было бы большой честью помочь тебе подняться по службе, когда мы возвратимся домой. - Сэр Джон сделал паузу, словно обдумывая свои следующие слова с особой тщательностью. - То есть если ты согласишься на моё постоянное присутствие в твоей жизни. Полагаю, тогда мы будем видеться довольно часто. Почти ежедневно, пока ты не в море. В зелёно-карие глаза сэра Джона было почти невозможно смотреть. В этом взгляде читалась нежность - если Джеймс не мог разобраться в собственных чувствах, он жаждал узнать чувства сэра Джона, человека, который вызывал в нём стремление к безымянным свободам, которых он не смел искать. Да, это был нежный взгляд, без сомнения, но природа этих чувств была запутана до невозможности. Была ли это любовь человека, у которого не было сына? Начальника экспедиции, наставляющего своего третьего по старшинству офицера? Благодетеля, взирающего на подкидыша? Или эрастеса, глядящего на своего эроменоса? Они не были друзьями, об этом не могло быть и речи. В должностном плане между ними зияла слишком большая пропасть. Но, возможно, если бы они были ближе по возрасту, они могли бы стать друзьями. Каждый из них отправился в море в 1825 году: Сэр Джон во второй раз возглавил экспедицию, а Джеймс был новоиспечённым юнгой, отправлявшимся в свое первое плавание. В частых фантазиях Джеймса они оба были мичманами в экспедиции на реке Маккензи, и он регулярно предавался виноватому воображению, что они были бы неразлучными братьями, которые время от времени лёжа обнимались друг с другом в поисках тепла и уюта. Странно было представить себе всё то, кем они могли бы быть друг другу, но не были. И ещё более странной казалась вот какая мысль: для того, чем они были друг для друга, похоже, не имелось названия. Джеймс задумался, не являются ли их отношения уникальными, первыми в своём роде. Интересно, думал он, что будет, когда неизбежно откроются пути, когда они доберутся до Сандвичевых островов и вернутся обратно в Лондон, когда больше не будет капитанской каюты, где можно было с наслаждением исполнить их своеобразный ритуал. Сэр Джон явно не сможет позволить ему стоять на коленях на плюшевом ковре в своей хорошо обставленной гостиной, пока леди Джейн предлагает им чай, а его племянница болтает о том о сём - о чём там обычно болтают молодые незамужние леди. Племянница - София... Если бы только его отец не промотал военно-морское наследство Гамбье, пьянствуя до беспамятства и влезая в долги. Как изменилась бы его жизнь, если бы породившая его стихия зародилась на берегах Англии, а не у жены этого человека! Не будь на нём непростительного пятна незаконнорожденности, он мог бы просто жениться на Софии. Они были одного возраста. У них было бы похожее положение. Со связями семейства Гамбье за спиной его перспективы были бы такими же, как у Россов и Барроу, и он мог бы стать контр-адмиралом. Он мог бы легко жениться на Софии и таким образом сблизиться с сэром Джоном: быть ему сыном и отцом для любимых внуков. Приемлемая причина, чтобы оставаться рядом с этим человеком до конца своих дней. Увы. Единственное, что ему оставалось, - это надеяться на ещё один день ледяного плена, и верить, что привязанность сэра Джона, какой бы природы она ни была, останется неизменной, как и его собственная. Чем, как не мольбой, было его стояние на коленях? - Мне бы этого очень хотелось, - заверил он. Сэр Джон улыбнулся ему. Прекрасная улыбка, широкая и проникновенная. В дверь постучали. Вернулся первый санный отряд.