прожжёнными занавесками

      — Ты же не спишь, — едва слышно шелестят губы, которые Антон невольно гипнотизирует отрешённым взглядом уже добрый час.       Столько же времени назад он тихо, чтобы ненароком не разбудить, забирается под одеяло на холодную половину кровати, вопреки ложным ожиданиям тут же оказываясь притянутым ближе опутывающими руками и получая сначала скользящее касание носа к щеке, а затем тёплое и влажное к уголку рта. Поверхностью кожи ощущает ласковое «привет» на выдохе, потом — слышит привычные размеренные распросы о том, как прошёл день и не забыл ли он поужинать, которые щекочут губы свежим мятным дыханием. Только что пришедший устало бормочет что-то в ответ, уже заезженно отвечая, что никаких причин для беспокойства нет, — а тем временем касается широкой ладонью обнажённого плеча, подушечками пальцев оглаживая гладкую кожу, усеянную россыпью родинок и веснушек. На ощупь она тёплая, даже немного разгорячённая, и пахнет каким-то хвойным гелем для душа, а кончики вьющихся волосы, к которым поднимается ласкающая рука следом, слегка влажные, что утверждает о том, что и второй забрался в эту постель совсем недавно. Сердце болезненно сжимается от щемящих чувств, потому что Антон точно знает, что тот вернулся домой куда раньше, чем он, — сегодня был дневной спектакль, с которого явно возвращаются ранее второго часа ночи. Значит, опять ждал. Арсений всегда ждёт, несмотря на позднее окончание чужих съёмок и невзирая на то количество уговоров партнёра о том, чтобы тот ложился спать без него.       Из-за новых проектов, в которых они всё чаще снимаются по отдельности в связи с сомнительной «привилегией» со стороны руководства, приходится всё реже оказываться наедине хотя бы за тем же кухонным столом в их совместной съёмной квартире, куда они теперь возвращаются в разное время, не имея былой возможности соприкоснуться губами в пустом лифте или распалённо прижаться друг к другу в коридоре, сбрасывая с себя лишний слой одежды. Антон устал, и это заметит чуть ли не любой, кто с малейшей внимательностью посмотрит на вечно хохочущего и заряжающего энергией импровизатора, в перерывах между смешинками удручённо откидывающегося на кресла и прячущего уставшие глаза под козырьками кепок. Тем более это не укроется от проницательного взгляда любимого человека, бережно наблюдающего за ним даже на съёмочной площадке. Даже под светом софитов. Даже среди толпы фанатов. Арсений всегда невольно приглядывает за ним: ловит утомлённый вздох между звонким смехом и улыбками, считывает секундное недовольство на подвижном лице или разглядывает раздражение, которое так упорно стараются не выдать.        И ведь несмотря на всё это терпеливо молчит. Держит кашу переживаний в своей голове, размышляет о чём-то своём — Попов это видит — хотя бы по ссутулившимся плечам и задумчивому выражению лица, которое вечно сопутствует Антону, когда тот исчезает из поля зрения камер.        Антон выматывается настолько, что Арсений пару раз во время разбора полётов после окончания съёмок порывается разругаться со Стасом, который всё больше урезает количество выходных главной звезды их четвёрки, сообщая о какой-то новой идее, но все из этих скудных попыток оказываются остановленными мягким касанием к запястью и чуть грустной улыбкой на добродушном лице. Из-за уважения к выбору партнёра старший лишь осуждающе поджимает губы, в очередной слушая то, как тот добровольно, ну или правильнее сказать, из-за собственной безотказности, соглашается на какой-то новый проект, который только и сделает, что высосет из него последние силы.       Терпит. Знает ведь, что этот упрямый малый будет гнуть свою линию до самого конца, потому и даёт ему время. И ждёт. Арсений в силу возраста и жизненного опыта умеет ждать, но и у него с каждым днём иссякает внутренний лимит, когда он уже третий месяц подряд слышит, как любовь его последних семи лет ворочается и сопит в попытках уснуть часами, несмотря на то что падает на кровать без сил, путая длинные конечности в одеяле и простынях. Это слабо походит на прежнего Шастуна, который раньше тут же сонно мурчал что-то неразборчивое под нос, улыбчиво подставляясь под мокрые поцелуи и долгожданные объятия, как только его светлая голова касалась поверхности подушек. Совсем не походит на его Антона, который раньше сиял и мог болтать перед сном так активно, что Попов сонно любовался им едва ли не до момента, когда рассвет уже начинал щекотать их носы.

***

      Полоска лунного света лижет слабо освещённое лицо Арсения, который приоткрывает глаза, ожидаемо ловя ответный взгляд, который чувствовал на себе всё время с тех пор, как они затихли. Они лежат на боку, раскинувшись на разных половинах кровати и повернувшись лицом друг к другу, и, несмотря на то, что старший всегда ворчливо просил отлипнуть это длинное тело от себя, чтобы не было жарко, он все же скучает по переплетенным ногам и рукам, обволакивающим и заполняющим всё пространство вокруг. Попов смотрит неожиданно серьёзно, внимательно вглядываясь в силует застанного врасплох партнёра, который на мгновение теряется, совершенно не ожидая столкнуться с фактом, что всё это время тот не спал вместе с ним. Антону хватает пары секунд, чтобы бегло пройтись по сосредоточенному лицу взволнованным взглядом, а затем предпринять попытку сделать максимально непринуждённый вид.       — Арс, всё хорошо, — врёт, — проснулся пару минут назад, сейчас провалюсь обратно. Спи, — оберегает.        На искусанных во время перерывов между моторами губах расползается подобие неубедительной улыбки, но Арсений не верит ни на секунду. Кто бы знал, что за столько лет, проведённых в одной студии, Попов уже давно успел выучить все малейшие детали его мимики, разглядеть каждую эмоцию, скрытую даже в самых глубоких закромах души, уловить каждую мелочь, которую сам Шастун не всегда в себе замечает. Не терять же ему драгоценную возможность лишний раз бросить заинтересованный взгляд в другой край стола, за которым их так удачно размещают друг против друга во время записи большинства их программ.       — Именно поэтому ты сверлишь в моём лбу дырку уже второй час? — таким же приглушённым тоном задаёт вопрос мужчина, и в его голосе есть нотка укора, но вовсе не злая, скорее обеспокоенная. Антон заметно мрачнеет, и натянутая улыбка пропадает с лица, обнажая истинные измученность и усталость, которые так тщательно пытаются упрятать в тенях под нижними веками и потускневших глазах.        Арсений постепенно привыкает к темной обстановке, разглядывая то, как чужой взгляд соскальзывает куда-то в ворох одеяла, скомканного между ними — стыдится. Он не торопится накидываться с распросами: может, этот упрямец наконец-то расколется под напором настороженного взора, однако надежды не оправдываются — молодой человек лишь недовольно сопит носом и настырно не смотрит в ответ, обозначая тем самым, что ничего объяснять не собирается. С губ Попова срывается тяжёлый вздох.       — Антош, — зовёт, и голос смягчается, а лицо, прежде напряжённое, приобретает нотки сочувствия и нежности. — Ну я же всё вижу. Поговори со мной. Что с тобой происходит?       Левая рука, обвитая тонкой цепочкой, которую Шастун подарил на их крайнюю годовщину, плавно скользит по простыне, разрезая то небольшое расстояние между ними, ощущаемое сейчас целой пропастью, а затем продвигается к торсу, забираясь под край футболки и поддерживающе оглаживая бок. Вообще раньше, если дедовская память не подводит своего владельца, это длинноногое чудо щеголяло по дому чуть ли не в одном нижнем белье только так: тогда Арсений жадно ловил взглядом каждый сантиметр кожи, обвивая ладонями высокое тело и упираясь в широкую спину носом, чтобы вдохнуть дурманящий запах и заполнить им все свои лёгкие до самых краёв. «Я тебя умоляю, надень хотя бы футболку», — ворчал он под нос скорее из вредности, но из объятий не выпускал, очерчивая ладонями чужой живот, а лицом подбираясь к загривку на затылке и опаляя его тёплым дыханием, отчего по чужим плечами пробегала россыпь мурашек. Потом привык, и сам невольно перенял чужую привычку, оставаясь перед сном в одних пижамных штанах: так и спать комфортнее, и проскальзывать под вечно норовящую коснуться ладонь приятнее. Что же изменилось, что они вовсе поменялись местами?       Антон невольно дёргается под ласкающими пальцами и вопреки ожиданиям не льнёт к мягкому касанию, а наоборот отстраняется от поглаживания, разворачиваясь на спину и уставляясь взглядом куда-то в противоположную сторону. Арсений разочарованно наблюдает за этим жестом, но всё понимает: дальше не лезет, несмотря на то что подсознательно хочется обнять, прижать к груди, запрятать в согревающие руки, параллельно утешающе целуя в макушку и бессвязно бормоча нежные слова в копну волос. Наперекор собственным желаниям убирает ладонь и молча смотрит, как в голове возлюбленного крутятся шестерёнки, как между его бровями пролегает морщинка и вздымается грудь под свободной футболкой.       — Я понимаю, если ты не хочешь, но…       — Ты замечал, что я потолстел? — он прерывает осторожное упрашивание резким выдохом, проговаривая давно волнующее тревожным тоном, отчего у Попова в груди что-то неприятно сжимается от услышанного, но он заставляет себя притихнуть, чтобы не спугнуть внезапное откровение. Антон нервничает: это слышится по тому, как он начинает тараторить, по тому, что не смотрит в ответ, буравя глазами потолок над головой. Арсений лишь тихо сопит носом, и сам невольно мрачнеет, сводя брови к переносице и с усилием проглатывая протестующее возражение, чтобы не перебивать. — В смысле, я так плохо выгляжу в кадре и вообще…       Молодой человек прерывается, судорожно переводя дух, пока второй сдаётся, невольно приподнимаясь на кровати в сидячее положение, и смотрит долго и выжидающе тем самым сожалеюще-обеспокоенным взглядом, который Шастун так не хотел видеть.       — И я весь такой неуклюжий и неповортливый. Выхожу на сцену, и теряюсь вечно. Шутки эти тупые и неуместные, движения дебильные — никуда не пристроить нормально. И смеюсь я уродливо, ты видел мой второй подбородок вообще? Это кошмар какой-то, — наконец он возвращает глаза в сторону Попова, внутри которого что-то умирает от количества отчаяния в них. — Просто, знаешь, я же вижу тебя, и ты весь такой… такой. А я… тебе не противно?       Антон не выдерживает жалостливого взгляда на себе, поднося ладони к лицу, и устало потирает его, пока Арсений пытается переварить услышанное.       — Боже мой, Антон… как тебе это в голову пришло вообще? — только и говорит на выдохе, и слышно, как голос ломается от беспокойства, отчего у другого все внутренности сводит от осознания того, что он сейчас натворил. Не надо было, не стоило. Тем более ночью перед тем, как завтра утром обоим надо рано вставать и ехать на очередную съёмочную площадку.        — Пойду покурю.       Вместе с хмурым вердиктом Шастун стягивает с себя одеяло и соскальзывает с кровати, сгребая пальцами пачку сигарет, по обыкновению покоящуюся на прикроватной тумбочке, а затем запихивает ноги в тапочки. Быстрым шагом семенит к выходу из спальни — а внутри так и хочет обернуться, хотя бы посмотреть на любимого человека, но силы воли не хватает, чтобы взять себя в руки. Боится того, что там увидит.       Арсений печально смотрит вслед, потерянно сжимая пальцами покрывало.       Вместо балкона Антон идёт на кухню, мысленно укоряя себя за то, что и это делает во вред партнёру: знает ведь, что тот не любит, когда он делает это здесь — всегда по-доброму ворчит и жалуется, что его цветок (как там его? монстр? гангрена? точно, монстера) подохнет от смертельного сигаретного яда.        — Прости, такой вот я мудак, — вошедший горько усмехается, окидывая сочувственным взглядом этого несчастного, а затем оседает по другую сторону подоконника, на котором хочется размякнуть и раствориться желательно, слившись с шлифованной белой поверхностью. Одним движением дёргает за оконную ручку, приоткрывая форточку, чтобы хоть как-то компенсировать едкий запах мальборо свежим воздухом и обезопасить дитяще от увядания. На улице поздний январь, так что тело пробирает мелкая дрожь от порыва свежего воздуха, но Антон упрямится и терпит, поджигая сигарету. Дым нещадно заполняет лёгкие, и он понемногу успокаивает подрагивание в пальцах, теряясь взглядом в пейзажах улицы. 

***

      Он подносит язык пламени уже к кончику третьей, когда на плечи укладывается тяжесть одеяла, которое Арсений бережно накидывает на съежившееся тело на подоконнике. И не услышал ведь, как тот зашёл — словно кошка. Старший в принципе всегда поражал свой грацией и лёгкостью, но Антон никогда и не думал, что тот способен на подобное. Или это он настолько глубоко увяз в своих неутешительных размышлениях и переживаниях?       Попов ничего не говорит, настойчиво укутывая в покрывало озябшие конечности, после чего тянется к только что подожжённой сигарете, осторожно вытягивая её из длинных пальцев. Выкурит же всю пачку и глазом не моргнёт, если не остановить вовремя... Всё так же молча методично тушит её о пепельницу и с тихим щелчком закрывает форточку, пока Шастун, не двигаясь с места, отлипает от двора их дома, осторожно поднимая робкий взгляд в сторону партнёра. На чужом лице не читаются никакие злость или обида — вообще ничего, кроме заботливой сосредоточенности, с которой мужчина забирает пачку сигарет с остатками, а затем разрешает себе задумчиво погладить свободной рукой по затылку и оставить невесомый поцелуй в ворох волос на макушке.       Арсений больше не пристаёт — выполнив желаемое, собирается покинуть кухню и вернуться в спальню, чтобы дать молодому человеку побыть наедине с собой, но тот выпутывает руку из одеяла и мягким касанием останавливает его за запястье.       — Арс, — зовёт хрипло, и неожиданно для самого себя жалобно и просяще. Рука сама хватается за другую: цепляется, как за последнюю надежду, обхватывая выступающую косточку, за чем Арсений наблюдает, наконец узнавая в безжизненном ранее теле своего Антона. Всё ещё уставшего и измотанного, но ласкового и живого. — Арс, прости меня.       — Ну как я могу на тебя обижаться? — почти шепчет, пока на губах расплывается слабая улыбка, отчего у Шастуна почему-то дрожит что-то где-то в глубине груди.       Младший спускает ноги с подоконника, поднимаясь в вертикальное положение, и тело пробирает новый поток волнения, но уже не такого рода, каким оно было в спальне. Смотрит на другого неотрывно и едва ли не сокрушается оттого, насколько домашним и родным тот ему кажется вот так вот, в одних свободных пижманых штанах из мягкой клетчатой ткани, с растрёпанными волосами и голыми ступнями. Холодно ведь, хоть бы носки надел, дурак… Он нерешительно осматривает обнажённые ключицы, разглядывает веснушки, которые усеивают плечи и которые так удачно выделяются в свете луны на бледной коже. Цепляется взглядом за линию шеи, подбородок, губы в мягкой полуулыбке, нос с очаровательной впадинкой, ведёт к щеке с родинками, закручивающимся отросшим волосам, вид которых так ему нравится и так его будоражит. Наконец всё-таки доходит до глаз, забираясь в них, и внезапно утопает во всеобъемлющей любви, которая оседает у него где-то там, внизу живота, и тянется вверх к гортани, завязываясь в узел и растекаясь по всему телу.       — Арс… — Антон почти скулит и чуть ли не хнычет от сожаления, что мог скрывать что-то от этого любящего взгляда.       — Иди ко мне.       Просить дважды не надо, и он ступает ближе к возлюбленному, тут же опутывая его в одеяло вместе с собой, пряча остывшее тело под тяжелой тканью и сплетая их в единое целое. Он льнёт, жмётся, как будто дорвался, как будто в первый раз, обхватывает стройное тело перед собой и горбится, укладывая голову во впадинку между шеей и плечом, трётся головой, как кот. Арсений же утягивает его ближе к себе, ведёт нежно ладонью по спине, гладит, постепенно поднимаясь одной рукой к затылку. Пальцы вплетаются в светлые волосы, утешающе теребя и играясь ими, пока руки младшего касаются лопаток, а его грудь влипает в обнажённую, как будто он пытается слиться с другим телом и врасти в него.       Попов делает шаг в сторону, удерживая молодого человека в своих руках, а затем чуть отстраняется, усаживаясь на стул, и цепляется за чужую ладонь, чтобы притянуть к себе. Антон колеблется — боится, что раздавит — но его непреклонно тянут на себя, и он всё же усаживается боком на колени, путаясь в общем одеяле и в удерживающих руках.        — Я напрочь прокуренный, — с виноватым смущением сообщает он, но второй лишь продолжает улыбаться:       — Я знаю.       Младший медлит, укладывает ладони на щёки и разглядывает родные черты лица, с любовью в бегающем взгляде изучая каждый сантиметр, и Арсений снова не торопит и терпеливо ждёт, когда тот будет готов, — с них хватит спешки и резких движений. Наконец первый нагибается вперёд, прикрывая веки, и затем робко касается мягких губ перед собой, которые тут же прижимаются навстречу, несмотря на то что Попову никогда не нравился этот горький привкус, из-за чего он часто фукал и отправлял партнёра чистить зубы. Сейчас всё равно: он позволяет Антону делать, что он хочет, смакуя даже горечь на губах, словно сладкую конфету. И тот делает: целует тягуче, медленно, сгребая чужие щёки подушечками пальцев, пока в голову пульсацией бьёт осознание, насколько же сильно он соскучился по этому ощущению. Они не целовались вот так давно: лишь мельком, коротко и смазанно, даже не успевая толком насладиться друг другом. При встрече дома или оставаясь наедине на пару минут в гримёрке, во время страстного блуждания по телам друг друга ладонями или быстро перед сном — всё это было хорошо, но не так.        Им не хватает воздуха, так что приходится оторваться, чтобы перевести дыхание, но Шастун не может терпеть дольше минуты, снова вжимаясь губами в чужие, настойчивее, жалобнее, будто хотел этого всю жизнь. В светловолосой голове нет ничего, кроме всепоглощающего ощущения любви и бесконечного сожаления от мысли, что Арсению, его Арсению, пришлось терпеливо ждать столько времени.       — Я скучал по моему Антону, — тихо признаётся на выдохе, когда второй отстраняется от губ, но не от его лица, выцеловывая щёку, висок, местечко возле уха. Останавливается там же, прижимаясь щекой к щеке и думает пару мгновений, прикрыв глаза.       — Столько всего навалилось сразу. И куча съёмок, и этот нескончаемый негатив в комментариях, — говорит он наконец полушёпотом, пока ладонь Попова тянется поглаживающими движениями к затылку, впутываясь в короткие завитки волос. — Я не хотел, чтобы ты переживал за меня. Знаю ведь, что переживал бы. Но я так устал от всего, Арс.       Руки Антона сползают на плечи мужчины, который в свою очередь осторожно отстраняет молодого человека и обхватывает его голову ладонями, внимательно заглядывая в зелёные глаза.       — Я ничего не думаю из того, что ты сказал мне в спальне. Для меня ты всегда самый лучший, самый красивый и харизматичный. Я глаз от тебя оторвать не могу, веришь? — несмотря на мягкое выражение лица произносит серьёзно и убедительно, поэтому Шастун не может не кивнуть, с щенячей благодарностью отвечая взглядом на взгляд. — Просто в следующий раз говори со мной, хорошо? Я обязательно выслушаю, и мы решим, что делать. Вместе.       — Я люблю тебя, — искренне отвечает Антон, и эта интонация расплывчато напоминает обоим их первое признание — трепетное, застенчивое и полное чувств.

***

      Они сидят так ещё минут двадцать, пока фоном тикают настенные часы, а за окном кружат хлопья только что пошедшего снега. Арсений бессвязно шепчет нежности и мягко перебирает волосы кончиками пальцев, периодически спускаясь ими на шею и оставляя поцелуй в висок, пока Антон сонливо глядит в окно и думает о чём-то своём.       — Знаешь, — бормочет мужчина куда-то в щёку, — даже если у тебя когда-нибудь будет живот, как у Огуреевича, я всё равно буду любить тебя.       От такого глупого откровения почему-то начинают щипать нос и мокнуть глаза. Антон учащенно моргает пару раз, делая над собой усилие, а затем возвращается глазами к любимому лицу.       — Это было бы… достаточно забавно, — Шастун шмыгает носом и улыбается. Не натянуто, не наигранно, как на съёмках или на концертах, а честно. Искренне, что у Попова теплеет и успокаивается в груди, потому что чувствует, что Антону стало легче. Значит, и ему тоже.       — Давай, мой хороший, пойдём в кровать, тебе нужно отдохнуть.       Они неспешными шагами перемещаются по тёмной квартире до спальни, и Шастун первым заползает на своё место, тут же притягивая к себе партнёра и переплетая их ноги между собой. Старший укладывает голову поудобнее на его груди, касаясь пальцами чужого живота и нежно ведёт то вверх, то вниз.  — Знаешь, я завтра позвоню Стасу и возьму нам больничный на недельку, — негромко говорит брюнет наконец-то, на что Антон удивлённо поднимает брови.       — Сразу обоим? Это звучит… крайне подозрительно.       — Пусть думают, что хотят, — Арсений разворачивается на живот, лёжа теперь сверху на Антоне и ведёт пальцами по его груди, вырисовывая узоры. — Или не хочешь? Я разбужу тебя завтраком в постель… или чем-то поинтереснее.       Его губ касается хитрая улыбка, и у Шастуна вспыхивают кончики ушей, как будто он заведомо знает, чем эта фраза потом кончится.       — Арс, боже, — во рту сохнет, и он немного хрипит, на что мужчина довольно хмыкает. Посмотрите-ка на него. Неужто это его Антон, который сам обычно вжимает его в кровать и тяжело дышит на ухо вперемешку с непристойностями? — Я не усну теперь.       — …А потом сходим вместе в душ, я приготовлю тебе что-нибудь вкусненькое на завтрак, пока ты будешь мешать мне, стоя за спиной со своими щекотливыми поцелуями в шею. Я буду ворчать что-то, как Дибров, а ты не отступишься ведь — до самого момента, как я не скажу, что всё готово. Мы поедим наконец-то за одним столом, а затем… — Арсений на секунду задумывается, прерывая поток мечтательных размышлений. — Да к чёрту всё. Я готов целый день пролежать в кровати, лишь бы ты был рядом. Всё ещё не привлекательно?       Мужчина смотрит прямо на улыбающегося Антона, который сонно прикрывает глаза.       — Очень привлекательно. Я сдаюсь, — бормочет он уже совсем сонно, пальцами перебирая чужие позвонки. — Вот и славно, что ты снова не упрямишься. Спокойной ночи, Антош.       — Я люблю тебя, Арс, — повторяет он шёпотом в полудрёме, пока не провалится в долгожданный сон. — Люблю.       На следующий день он наконец-то проснётся отдохнувшим и безмерно счастливым.