Дети Карфагена

— Ты знал, что в Египте люди так любили богиню мира Исиду, что задабривали ее кровью младенцев? — Лейн встряхнула руку с карандашом, чтобы сбросить усталость: до этого она активно строчила в блокноте. Белесый ангел, чудесное творение Создателя и его самый яростный воин, перемешивал угли в скромном костре, другой рукой придерживая импровизированный шампур. Прогоревшее дерево радостно выдохнуло, выпустило несколько искорок — и затихло. Каин вернул палку с нанизанным куском мяса на огонь. — Знал, — спокойно ответил он, не поднимая глаз. — Люди думали, что Исида гневалась на них за непослушание и богохульство. Она лишала их урожая, мира и… детей. Ну, в смысле, дара деторождения — хотя, кто бы мог подумать, где голод и болезни, там и грустная демографическая обстановка. Мир, конечно, древний, но причинно-следственная простая, — хмыкнула Лейн, пожав плечами. Она не отрывала глаз от блокнота, продолжая писать заметки в уже порядком поистрепавшимся за долгие путешествия блокнот. — И поэтому — уж не знаю, что у древних в головах было — они возвращали Исиде то, что ей положено, как главной Матери и богине мира, — детей. — Нет. — Что — нет? Каин взглянул ей в глаза — по обыкновению, тяжело и неподвижно. — В жертву приносили плененных войной, рабов, преступников. Чаще рабов. Их было больше, чем остальных, — голос чуть монотонный, будто и не о человеческих жизнях говорит. — Младенцев не трогали до последнего. — С чего ты это… — Видел. Лейн захлопнула уже было открытый для возражения рот. Она иногда забывала, что внешняя молодость Каина не соотносится с его истинным возрастом. Сколько ему там?.. тысячелетия? Мясо на палке сочилось соком. Сок шипел на углях. — Скоро будет готово, — оповестил Каин как ни в чем не бывало, сняв сразу с нескольких палок дымящиеся куски. В этот же момент со двора особняка ее позвал женский голос. Она поднялась с места, запахивая куртку. — Иду! — отозвалась она. — Сам справишься? Мясо только не спали, оно дорого досталось. Каин посмотрел на нее исподлобья, сделав вид, что крайне уязвлен недоверием. Мол, уж не беспокойся, без оленины не останетесь. Лейн скрытно улыбнулась в шарф, поспешив к дверям особняка, где переминалась с ноги на ногу Анна: то ли от нетерпения, то ли от холода. — Платья уже готовы, госпожа, ванна нагрета, — язвительно пробубнила она, кутаясь в плед и углубляясь в темный коридор. Лейн незаметно закатила глаза. Они пробежали по дуге главный зал, чтобы отряд, который сейчас шумно расставлял стулья вокруг массивного дубового стола, кажется, уже откупорив пару бутылок вина, не заметил двух девушек раньше времени. — Бежим-бежим! — заговорщицки подбадривала Анна, взбираясь вверх по ступеням особняка. Помнится, недавно они бежали по лестничным пролетам, спасаясь от алчущих крови отродий — сейчас, вот, спасаются от внимания товарищей. Лейн и Анна забежали в общую спальню. Запыхавшаяся, Лейн тут же обратила внимание на два платья, аккуратно лежавших на ее кровати. Они были, очевидно, бальные… ну или вечерние, смотря кто из какого века (она мысленно хихикнула, что Каин и, возможно, вечно серьезный Дмитрий предпочли бы первое). — Ты действительно приготовила платья. Не соврала, — поддела она, когда Анна захлопнула за ними дверь. Щелкнул замок. — Ага. Мое, чур, синее. Лейн посмотрела на Аннушку (которую совершенно втайне от нее самой так называла — невозможно было не очароваться пухлыми губами, которые Анна надувала, когда была недовольна приказами брата) и тут же стянула с себя куртку, а за ней — потрескавшуюся телогрейку, пропахшую дымом. Анна прошмыгнула мимо нее в ванную, ничуть не смутившись голой кожи Лейн. — Я первая в душ, — крикнула Анна уже в дверях, — надейся, что оставлю кипятка! Лейн хмыкнула, стоя по пояс голой и оглаживая мягкий бархат платья, приготовленное для нее. Оно стоило, несомненно, целого состояния: выверенные швы, плотная черная ткань, роскошь исколотых пальцев, пришивающих бисер по подолу. Еще, наверное, чья-то человеческая жизнь. Хозяйка поместья едва ли надевала его более двух раз — моветон. Лейн расчесала волосы: для блеска пригладила их каплей оливкового масла, которое стащила с кухни. — Жду тебя, — пожурила Лейн вышедшую из ванны Анну, чистую и румяную от горячей воды. — Зачем? — Вечерний макияж, — серьезно ответила она, побалтывая свисающими с кровати ногами. — Свои глаза доверяю только хирургу, у которого не дрогнет рука. — Помыться ты не хочешь? — Хочу пахнуть костром и свежим мясом. — Ты невыносима… мне бы успеть собраться, — пробубнила Анна, но Лейн заметила, как та засмущалась от комплимента ее профессионализму. Она подставила лицо для макияжа. Через некоторое время в дверь постучали: — Товарищи-комсомолки, вы скоро? — сдавленно прозвучал из-за двери голос Лестера. Анна и Лейн откинули пистолеты, которые с готовностью схватили с первым стуком, обратно на кровать. — Скоро выйдем, — крикнула Анна. — Надеюсь, вы нашли пластинки в кабинете Романова! И граммофон притащили вниз! — добавила Лейн. За дверью послышалось невнятное бормотание и удаляющиеся шаги. Девушки надели платья, Анна навела последние штрихи в своей импровизированной высокой прическе, Лейн покрепче зашнуровала солдатские берцы. Свечи игриво облизывали темноту и их отражения в высоком зеркале: несомненно, они будут главными драгоценностями этого вечера. Они оглядывали себя, вертелись, крутились — доставали с пыльных полок прошлой жизни кокетство, неспешно стряхивали с него пыль и прятали в складках панцирь солдатских рефлексов. Сегодня они были девушками, которые скучали по вниманию мужчин. — Кого пригласишь на танец? — спросила Лейн, наблюдая из-за плеча Анны, как та застегивает длинные сережки, найденные в покосившемся комоде. — Нет уж, мой мужественный криптограф, я и пальцем не пошевелю, чтобы кого-то пригласить, — скривилась Анна, и Лейн удивленно подняла брови. Заметив это, Анна уточнила: — Я не для того надевала это платье и эти бриллианты, чтобы кого-то умолять станцевать. Пусть меня пригласят. Грег, например? — Боги, — хохотнула Лейн, не сдержавшись. В этот вечер она намеревалась много смеяться, — даже Яну бы отказала? — Я ему не интересна. Боюсь, ему никто не интересен, кроме моего брата, — Анна скорчила еще более кислое лицо, показывая, как она относится ко всей этой истории со старыми друзьями. Лейн в ответ лишь недоверчиво хмыкнула: это правда, что Яна и Дмитрия связывала давно заклятая дружба, как цепи сковывали уже истлевшие запясться рабов. Простить бы, что произошло, но мужчины будто хватались за прошлое, которое было простое и понятное: предать друга — значит предать себя. Вымученная нормальность. И не так важно, что за все время бегства по опасным землям Дмитрий спасал Яна чуть ли не чаще неловкой Лейн, а у Яна, кажется, ладони уже стерлись прикрывать спину генерала. Так и продолжают цепляться за прошлую жизнь. Морды бы уже друг другу набили, что ли… — Ты, может, крест снимешь? — скептично осмотрела Анна подругу, когда они вышли из комнаты и посеменили по корридору к главной лестнице. Лейн почти любовно огладила притворную хрупкость украшения — она так срослась с ним за время странствий, что, казалось, сними его — и благословение высших сил лопнет, как мыльный пузырь. Не получив от Лейн ответа, Анна последний раз бросила взгляд на утопающий в декольте крест. — Дамы! — по-мальчишески воскликнул Грег, первым заметив их, спускающихся с правового крыла. Лейн из раза в раз удивлялась, как рокочащий бас мог быть таким… юным. Грег продолжил мурчать, как делал всегда, когда ставил цель завоевать внимание: — Вы услада для наших уставших глаз… — Да где бы ты устать успел! Пока стулья таскал, не надорвался? — крикнул издалека Ноа, подпихивая дрова кочергой в камин. Грег только лучезарнее улыбнулся, подавая руку Анне, спустившейся первой. Лейн притормозила, окидывая взглядом преобразившийся главный зал: в центре стоял дубовый стол, на нем — множество свечей и несколько тарелок с импровизированными блюдами. Кажется, свеч и еловых веток было гораздо больше, чем еды: немного консеров, немного картофеля и найденные ещё осенью грибы. Конечно, в середине дымилась свежая оленина, которую мужчины поймали на охоте и которую ответственно доверили жарить Каину. Первые куски Каин готовил под бдительным взором Ноа — кажется, он тогда пригрозил пожарить куриные крылья, если не дай Боже Каин спалит бесценную тушу. Лейн тактично отвернулась, когда глаза Каина полыхнули красным. Намек был понят, очки поправлены, а солдат ретировался на кухню. Темнота облизывала лишь потолок, ведь отряд действительно постарался над тем, чтобы сделать помпезный зал Романовых теплее: горели свечи, особенно ярко грел камин. Пахло мясом, деревом и пылью. Вьюга за витражами подгоняла мчащийся на всех парах новый год. Лейн аккуратно прошла между все еще суетящимися членами отряда, каждый из которых создавал себе праздничное настроение: кто-то раскладывал приборы, Ян подтаскивал новую связку дров к камину, Ноа уже успел зацепиться языками с Анной. Каин, расслабленно раскинув крылья по софе, наблюдал за суетой и, видимо, не собирался вмешиваться. Как и всегда. — А где Дмитрий? — спросила Лейн проходящую девушку, которая несла резные хрустальные бокалы. — Здесь, — раздался спокойный голос из-за ее спины прежде, чем девушка с бокалами успела ответить. Лейн обернулась. Дмитрий остановился в паре шагов, держа в руках бутылки вина. Мимо, со стороны прохода под лестницей, пронесся щебечущий Лестер с бутылками в руках и подмышками, кто-то прокричал, что он их разобьет — Лестер послал его. Дмитрий смотрел на нее. Вернее, смотрел только в ее глаза. Лейн заложила руки за спину, невольно выпрямившись, так что декольте натянулось. Шум будто немного утих. — Прекрасно выглядишь. — Ты даже не посмотрел на платье, чтобы так говорить. — Мне уже достаточно. Он, казалось, с трудом отвернулся. Обогнул ее, присоединяясь к разгорающемуся празднику и расставляя вино на столе. Ее пальцы инстинктивно дернули цепочку креста. Ее пальцы помолились за нее, когда она села за дубовый стол напротив Дмитрия. Новый год мчался, как бронепоезд, едва не слетая с рельс. Разговоры были нервными до первого бокала вина и первого укуса мяса. Все хвалили гордого Ноа за картофель и грибы. Отпустили пару комплиментов Каину, который поблагодарил их кривой усмешкой. Лейн преимущественно молчала. Только с легкой тоской и нескрываемым удовольствием грелась, как птичка, о чужое счастье, о чужой смех, ворчание и кокетство. — Пей вино быстрее, пташка, — шепнул Ян, сидевший от Лейн по левую руку, и подлил ей бинтованными пальцами из бутылки. От неожиданности она дернулась, зло повернув голову в его сторону: — Я просила не называть меня так, — шикнула она. Ей порядком надоело, что с появлением Яна в их отряде очень скоро он повадился обзывать ее. Она не знала причин. Захмелевшая, Лейн решила, что выяснить это — самое время. — Пташкой-то? Хочешь, буду звать тебя кукушкой? — улыбнулся Ян, все еще склоняясь над ней достаточно сильно, чтобы она чувствовала его винное дыхание и видела, что ресницы у него безбожно девичьи, как у проститутки. — Почему кукушкой? — Кукушат подбрасывают, чтобы вытолкнуть других птенцов из гнезда. А птица, — тут он странно скосил глаза на Дмитрия, который о чем-то беседовал с одним из солдат, — воспитывает потом кукушонка, как своего. Позвонки Лейн треснули от холода, которым их сковали слова Яна. Обычно добрый, пусть и странноватый, он с первой встречи не говорил ей ничего подобно… тревожащего. — И что ты хочешь этим сказать? — холодно спросила Лейн. Пригубила вязкое вино. Ян рассмеялся так резко и громко, что рука Лейны рефлекторно дернулась, и жидкость выплеснулась на руку. Практически все за столом обернулись на них, на секунду повисла тишина, в которой лишь Ян хохотал, как во время просмотра тех комедий в доме Хопеши. Но видя, что ничего сверхъественного (или достоверно опасного для жизни) не произошло, сидящие за столом вернулись к прежним беседам. Лишь Дмитрий задержал строгий взгляд на Яне. — Чтоб тебя… — выругалась Лейн, стирая со стола вино полотенцем, пока оно не начало капать на баснословно дорогое платье. Она, видно, была уже слишком пьяна, потому что ей показалось, будто слова Яна содержали скрытую угрозу или будто он вывел ее на чистую воду, поймав с поличным. Но ей определенно не в чем было винить себя. — Я пошутил! — отсмеявшись, Ян поймал пальцы Лейн, легко притягивая к себе. Он все еще посмеивался, когда промакивал полотенцем ее ладонь: — Боже, твое лицо нужно было видеть… ха-ха… — У тебя нет чувства юмора. — Это у тебя чувства прекрасного нет, — не остался в долгу он, отпуская тонкие пальцы. Зеленые глаза искрились истеричной радостью: — Теперь согласна называться пташкой? Лейн уязвленно посмотрела на него исподлобья: — Черт с тобой, рыбка золотая, называй, как хочешь. — Мило, — он посмотрел на противположную сторону и тихо, так, чтобы услышала только Лейн, сказал: — Смотри-ка, у нашей сцены все еще сидят зрители, — и дернул бровью, мол, оглянись. На них, видно, до этого самого момента смотрел Дмитрий. Его рука неспешно гладила салфетку на столе, вино едва ли было выпито и наполовину, а взгляд… ну, Лейн проще заявиться на банкет голой — и в этом случае перед сотнями зрителей она бы чувствовала себя менее уязвимой, чем перед одним прямым взглядом генерала. Слишком грубо и слишком честно. Она отвернулась. Ян криво улыбался, прикуривая сигарету от свечи. Никто не возражал. — Идем, — поднялась с места Лейна, — хочу курить. Ян пожал плечами и послушно последовал за ней под навес темных балконов, куда не доходили ни тепло свечей, ни подробности разговоров за столом. Ян чиркнул спичкой, и пара затяжек никотина повела Лейну в сторону — давление подскочило, волоски на загривке встали дыбом. Обычно она не курила. — Он тебе нравится? — настолько неожиданный вопрос, что пьяный и прокуренный мозг Лейны едва ли не сразу выдал ответ. — Кто? — Генерал твой. Дмитрий. — А с чего такой вопрос? — Я думал, ты позвала меня на исповедь. Лейн фыркнула, сжав пальцами переносицу, стараясь унять действие сигарет. Ян ей действительно нравился, вполне искренне: с ним было проще, чем со всеми остальными — Анной, Каином или даже Дмитрием. Даже легче, чем с Грегом. Так вышло, что Ян ничего от нее не хотел и не ожидал, а это порой самое важное — чувствовать, что тебя рядом с человеком достаточно. Лейн надеялась, что Ян ощущает что-то схожее. — Давай исповедью на исповедь, — предложила Лейн, затягиваясь. Она прищурила глаза от дыма, но со стороны это выглядело как подначивание. Ян сощурился идентично: — Годится. — Ты простил бы его? За тот случай с Павлом. Ян замер, не донеся сигарету до рта. Нахмурился. — Он не просил прощения. — И все же. — Нет. — До сих пор? Даже после всех разов, что он спасал тебя? Ян вздохнул и как-то устало поднял голову к потолку поместья. Его редко можно было увидеть таким: обычно расслабленный и даже неадекватно игривый, когда дела касалось его прошлого — Дмитрия и семьи, — итак потерявшие чувствительность руки становились каменными. Лейн знала об этом. Туда и давила. — Понимаешь, птичка… у прощения есть срок давности. Иногда то, что делает человек и делаешь ты, просто становится характеристикой вашей… связи. Это становится более определящим фактором чем то, что было «до». — Ты хочешь сказать, даже если бы вы поговорили, то ничего бы не изменилось? — Я тебе больше скажу: это было бы совершенно лишним. Я понимаю, что мы здесь все спасаем задницы друг друга — и он не исключение. Что с вами будет, если он откинется от какого-нибудь отродья? Ты станешь генералом? Или, может, добряк Грег? У него в прошлый-то раз чуть тромб не оторвался от чувства ответственности. Лейн совершенно неуважительно усмехнулась (кажется, Грег за столом икнул) и затушила сигарету о подошву берцев. — Вероятно, ты прав… — протянула Лейн, бросив взгляд на праздничный стол. — Как думаешь, а генерал почему до сих пор тебя спасает? По его словам, ты… предал его. — А пес его знает, — выплюнул Ян равнодушно, — может, я попадаю в его типаж. Он выразительно глянул на Лейн. Она пихнула его в плечо — в вечернем платье это выглядело особенно жалко. Оба помолчали. — Так что, сестра, ждать мне покаяния в грехах твоих? — Задайте вопрос повторно, батюшка. Теперь они стояли вполоборота к празднеству. Ян курил вторую сигарету. Внезапно тон его посерьезнел: — Если ты действительно что-то чувствуешь к нему, то знай: он готов получать только то, что отдает. А отдает он слишком много. — Чувствую, — просто сказала Лейна, смотря на вихрастый затылок генерала. — Тогда удачи вам обоим в стоянии на реке Угре, — почти злой смешок. Лейн выхватила из чужого рта следующую затяжку, так что он не успел среагировать и дал украсть сигарету. Она обхватила губами фильтр, глядя в удивленные глаза с совершенно — боже правый! — девчачьими ресницами, и очень театрально выпустила дым Яну в лицо. Он кашлянул, а после мягко коснулся ее головы, отпихивая, — так делают родители надоедливым детям, когда раздражение на секунду становится сильнее любви. Они вернулись за стол, а высокий голос Анны оповестил, что вот-вот будет полночь. Пока Ян отодвигал стул перед Лейн, Анна постучала по пустому бокалу: — Друзья, шампанского у нас, конечно, нет, но скорее подливайте вина! — нетвердая стойка, но очень размашистые движения рук. — До боя курантов (Лестер, обеспечь!) осталось всего ничего, а у нашего генерала есть тост. Дмитрий, видно, и сам не знал, что он готовил тост, а оттого вскинул голову и по-братски ненавистно посмотрел на хмельную Анну. Он отрицательно качал головой и вяло отнекивался от нарастающего бугурта отряда, который решил, что теперь уговорить генерала на новогоднюю речь — дело жизни и смерти. — Давайте же, генерал! — не осталась в стороне Лейн, поднимая бокал и глядя ему в глаза. Улыбка сама по себе прилипла к лицу. Дмитрий поднялся на ноги со старческим вздохом. Послышались жидкие, но одобрительные аплодисменты — и стол почти моментально накрыла тишина. Лейн давно заметила, что отряд не воспринимал Дмитрия, как человека, кто-то даже откровенно презирал его, но абсолютно все доверяли генералу и, возможно, многие даже отдали бы за него жизнь. — Я не мастер говорить речи, но зная, что вас и пробкой не заткнешь… — начал Дмитрий, и кто-то согласно прогудел. Мужчина задумчиво посмотрел на вино в руках, словно собирался с мыслями, а после окинул привычно тяжелым и серьезным взглядом каждого: — Скажу одно: я горд, что мне было позволено защищать ваши спины и быть защищенным вами. Я сижу здесь благодаря вам. Суворов говорил, что служба и дружба — две параллельные линии, и, честно говоря, плевать я хотел на правдивость его слов, но говорю сейчас вам не как генерал, но как человек, который потерял слишком многое: нуждайтесь друг в друге. Храните верность, честь и рядом сидящее плечо. С наступающим — и вольно, солдаты! Гробовая тишина, воцарившаяся на секунду, казалось, свидетельствовала, что каждого из них огрели пыльным мешком по голове — настолько эта речь Дмитрия была… просящей, почти умоляющей. Лейн переглянулась с Яном, который замер, шокированный, и успела обратить внимание на подозрительно блестящие глаза Анны, прежде чем главный зал взорвался воплями поздравлений, подбадриваний и «ура!». Тут же Лестер оповестил о последних секундах года, глядя на старые наручные часы, и начал обратный отсчет. Лейн подключилась к стройному хору голосов, и, когда оставалась четыре секунды до полуночи, ей вдруг подумалось, что генерала запрещено любить, но подчиняться без возражений был обязан каждый. Беспрекословность для солдата — суррогат любви. Пришел Новый год. Традиционных новогодних подарков не было — да и какие подарки в апокалипсис? — но никто, признаться, и не расстроился. Ноа уже пихал в руки Грегу пластинки, Грег настраивал старинный механический граммофон на небольшом столике на колесиках. Когда зазвучала музыка, он подкатил резной столик ближе к центру зала и объявил: — Дамы и господа, а сейчас в программе — белый танец! Дамы приглашают кавалеров. Тех, кому не досталась пара, ждет утешительный приз — бокал элитного тосканского вина из погреба Романовых и выкупленный у местных фермеров сыр. Честное слово, вы не представляете, что мне ради него чуть не пришлось сделать с владелицей лавки… — на этих словах несколько солдат одобрительно гукнули «герой!» и заржали. — А если и дама хочет вина? — крикнула одна из девушек, симпатичная маленькая блондинка, с которой до Оксфорда Лейн не сталкивалась. — Тогда ей придется взять на себя двух кавалеров, — подмигнул ей Грег, показывая два пальца. Девушку ткнула в бок ее наставница на несколько лет старше. Атмосфера закрепилась на окончательном рубеже «как в старые-добрые». Даже бессмертные неплохо проводили время в отдалении: переговаривались между собой и раскидывали «дурака», которому насильно научил их Лестер. Лейн протиснулись между стульями к Анне и смешливо шепнула на ушко: — Ну что, все же придется пригласить кого-то, Аннушка? Она сложила руки на груди: — Не злорадствуй. — А ты сделай лицо попроще и пригласи Грега. Или Ноа. Хотя Ноа, мне кажется, с радостью променяет тебя на бокальчик тосканского… — Ой, да ну тебя, — дернула плечом Анна, но глаз от смеющегося и пышущего уверенностью Грега не оторвала. Лейна подбадривающе сжала талию подруги и отошла в сторону, осматриваясь. Краем глаза отметила, что Каин куда-то упорхнул, но она, расслабленная и довольная, не придала этому значения. Искомое она обнаружила на прежнем месте: Дмитрий продолжал сидеть вполоборота, закинув руку на спинку резного стула. Он наблюдал за парой, что уже неспешно кружила в центре и вела неспешную беседу. — Наслаждаетесь праздником, генерал? — Лейн остановилась у соседнего стула, заложив руки за спину. — Стараюсь, как и все здесь, мисс Лейн, — ответил он, не отрываясь от наблюдения за парой. Лейн скривилась на обращение — так он называл ее в первые дни нахождения в отряде. Не самые светлые дни их продолжительного знакомства. — Ты что-то хотела? — Вообще-то пригласить на танец. Но ты так не заинтересован во мне, что уже начинаю склоняться к тому, чтобы упиться дорогущим вином, — Лейн показательно поджала губы, чтобы командир прочувствовал всю глубину ее уязвленности. Вообще-то, она флиртовала. Вообще-то, он тоже — Лейн готова отдать руку на отсечение. Дмитрий, наконец, повернулся к ней: — Вот, как мы заговорили, рядовой? — Технически, я не в отряде. И у меня нет чинов. И карьерная лестница в армии меня никогда не привлекала. — Я тебе и без иерархии наряд назначу. — Могу нести вахту в вальсе. Правда, без вас, генерал, не справлюсь… Она потянулась к нему, приглашая. Дмитрий с усмешкой взял ее за руку, и Лейн пошелестела платьем дальше от столов, к центру зала, ведя мужчину за собой. Это была их излюбленная и отточенная игра — дразнить, но всегда соглашаться. Она развернулась и вложила ладонь в мозолистую грубую руку. Дмитрий, обнимая ее ребра и придерживая ладонь, явно относился к ее телу, как к хрусталю. Лейн отметила слишком напряженные плечи: — Расслабьтесь, генерал. Насколько знаю, офицеров обучают вальсу в академиях? — Жаль, что криптографов не обучают такту. — А зачем он нам? — пожала голыми плечами Лейн, пока они делали первые шаги в танце: — Мы ведь работаем с текстом. Не с людьми. Дмитрий не ответил на замечание, лишь прижал ближе, как прижимают приклад винтовки к плечу при стрельбе — отточено, твердо и будучи уверенным, что он исправен. Лейн прекрасно понимала, что для генерала она — оружие. Единственное, на которое он готов надеяться. Музыка играла, путалась нотами под ногами, но генерал вел уверенно — этого у офицерской подготовки не отнять (или у частой практики, но Лейн не думала об этом: вряд ли Дмитрий очаровывал дам в борделях таким способом). Фоновый шум отошел на второй план. Сейчас Лейн лишь поспевала переставлять ноги, заполошно дышать генералу в ключицу и чувствовать ребрами руку и пульс Дмитрия. Быстро. Быстро. Горько. Шаг, шаг, поворот. Шаг, шаг — кругом. Ее вело. — Ты решил взять меня измором? — выдохнула Лейн ему в рубашку, когда пластинка закончилась и кто-то менял ее на новую. Едва дыша, она не могла сказать, отчего: от близости ли или от заполошного темпа. Дмитрий улыбнулся. Впервые на памяти Лейн щеки у него слегка порозовели. Он опасно склонился к ее лицу и тихо ответил: — Не моя вина, что ты никогда не танцевала вальс с офицером, — в эту же секунду весь кругозор Лейн сузился до одной полуулыбки, морщинок верхних век, искрящейся радости в голубых глазах видавшего жизнь солдата. — Дорогого стоит, — шепнула она в губы. Он резко отстранился: начался новый вальс, кажется, Штрауса, намного легче и размереннее первого, от которого у Лейн, признаться, немного свело икры. Момент бездумной, безответственной близости предыдущего танца был упущен, ее пульс успокаивался. Дмитрий переложил ее руки себе на плечи, а сам обнял тонкую девичью талию, и совершенно спокойно (даже дилетантски) переставлял ноги, словно утешая. — Понравилось? — спросил он тихо, изучая ее лицо в тусклом свете зимних окон. Позади двигались пары — каждый в своем ритме. Остальные на них или не обращали внимания, или делали вид, что не обращали. — Очень, — совершенно счастливо улыбнулась Лейн, поглаживая большим пальцем кайму жестких волос у шеи мужчины. — Я рад. — Я знаю. Хороший новогодний подарок. Дмитрий фыркнул, покачиваясь в такт. Он прижался щекой к ее виску, согревая дыханием волосы. Вдруг он недовольно спросил: — Ты курила? — Да, с Яном, — пробормотала Лейн ему в ключицу, мерно вдыхая запах: пот, порох и мыло. Горько. Он весь был будто слеплен из горечи. — Отберу у него сигареты. — Ты уже пытался. Я сообщник, я их вернула. — Никогда у меня не было такого безбашенного подчиненного, — снова выдохнул в висок, мягко касаясь губами кожи. — Зато и такого бесценного ты больше не найдешь. Дмитрий недовольно сжал пальцами ткань платья: — Не говори так. Они все… — Да знаю я, — зло перебила его Лейна, но тут же смягчилась: — Давай… просто веди меня. Дмитрий ничего не ответил, но и не отстранился. Когда зазвучали последние аккорды, Лейн крепко прижалась к нему, словно прощаясь с минутами очаровательной сказки, в которую попала на два вальса. Они будто очнулись, когда музыка закончилась. Сделали шаг назад. Лейн шутливо сделала реверанс, не отрывая глаз от лица Дмитрия. Он лишь болезненно улыбнулся. Неестественно. Развернулся и зашагал прочь, расправив пальцы правой руки так сильно, словно пытался вывернуть их в обратную сторону. Стряхивал тепло Лейн, оставшееся на коже. Лейн, оставшись в центре зала в одиночестве, подумала, что генерала ей никогда не понять: он упрямо балансировал на грани между ответственностью за чужие жизни и желанием полноценно прожить свою. У него не получалось. Срывался то в одну, то в другую сторону. Она покинула праздник жизни первой, тихонько поднимаясь по лестнице на верхний этаж, чтобы побродить по особняку. Ей нравилось разглядывать мрачные уголки комнат и корридоров, бродить, как приведение, — отдыхать от людей, словом. Лейн все еще тяжело было проводить «не боевые» часы с отрядом даже спустя столько времени после знакомства. Она успела сделать пару поворотов, когда услышала неспешные шаги в такт. Не насторожилась Лейн только потому, что за шагами услышала, как шуршат крылья. — Долго будешь с духом собираться подойти? — спустя пару минут раздраженно спросила Лейн. — Я думал, у тебя беседа с призраками, — спокойно вторили ей. И уже ближе: — Решил не отвлекать. Лейн не посмеялась над шуткой: бессмертному они все еще не удавались. — Где ты был? Я думала, хотя бы ради приличия посидишь со своими на празднике, — спросила она уязвленно, не смотря на Каина. Она не понимала, почему последнее время легко раздражалась. Может быть, ей не хватало эмоциональности в их беседах? — Ты же знаешь, почему. И ты, мне казалось, неплохо проводила время. — О чем это ты? — Танцы. Выглядело красиво. — Так ты видел? — Ну да. Я все время был рядом. Иногда пространная речь Каина сводила ее с ума. Раньше его глаза едва ли не багровели, когда Лейн заводила речь о Дмитрии, а сейчас… что-то в нем переменилось, в этом непредсказуемом божьем создании. «Неужели остыл?» — хмыкнула про себя Лейн. Вообще-то, Лейн не могла назвать притяжение к Каину чем-то более определенным, кроме как «круговая порука». Кто всегда подстрахует и оправдает тебя. Кто возьмет на себя вину за убийство, если рука все же сорвется. Ангел-хранитель, словом. — Здорово, что все закончилось, — выдохнула Лейн, когда они зашли в зимний сад особняка: давно неухоженный, с сухими растениями и таким же сухим фонтаном. Пахло затхлостью и зимой — как и во всех комнатах. Зато в одном из углов Ноа и Анне удалось вырастить неприхотливые съедобные овощи. Даже росла упрямая яблоня. Каин остановился позади, а она прошла дальше, бездумно смахивая грязь с садового столика. Пока она усаживалась на очищенное место, Каин, все это время наблюдавший за Лейн, спросил: — Что еще ты узнала про жертвоприношения? — Чего? — нервно усмехнулась Лейн, вскинув голову. Она, честное слово, никогда не привыкнет к бесстрастности Каина. — Я про Египет и Исиду. Ты начала, и нас прервали. Расскажи еще что-нибудь об этом, — Каин совершенно невозмутимо оперся о соседний край стола, так что теперь сидел боком к Лейн. Огромные крылья скрывали часть его лица и тела, и отбрасывали тень на девушку. — А, ты об этом… Прочла кое-что, да. Она уселась поудобнее. Левое крыло едва касалось лежащей на столе руки. Особенно крупные перья понизу испачкались то ли в пыли, то ли в саже костра: нередко они волочились по полу — Каин обычно не обращал на это внимание, но старался чистить их под конец дня. Иногда Лейн замечала, как он сидит в углу зала и протирается их мокрой тряпкой — такое вот обыденное отношение к собственной святости. Сейчас Лейн и сама не удержалась: мягко взялась за край крыла и придвинула к себе ближе, оглаживая крупные голубиные перья. Каин только дернул головой вбок — давно привык в этой форме близости. Он знал, что Лейн, как и все смертные, была очарована его крыльями, поэтому иногда позволял вот так касаться себя. — В той же книге я прочла еще одну историческую справку… не знаю, или ветхозаветный миф, судя по всему, это спорная тема. Честно говоря, она поразила меня даже больше, чем жертвоприношения Исиде. Каин едва заметно дернул крыльями. Лейн подумала, что от удовольствия — как люди покрываются мурашками, когда им гладят спину. — Это детские жертвоприношения в Карфагене. Сожжение. Матерям и отцам запрещалось проливать слезы по новорожденным — это умаляло ценность маленькой жизни, — Лейн поежилась, на секунду прекратив счищать пыль с перьев Каина. Он молчал. Лейн продолжила, цитируя книгу: — «Весь красный, точно великан, залитый кровью, с откинутой назад головой, идол как бы шатался, отяжелев от опьянения». Каин что-то тихо сказал. — Что? — Идол. Во имя какого бога убивали младенцев? Лейн презрительно сморщилась и выплюнула: — Баал. — Верно. — А это ты подтвердишь? Как с египетскими обрядами — видел? — почему-то яд сочился с клыков, как у змеи. Она повернула голову, стараясь разглядеть из-за крыльев обычно бесстрастное лицо Каина. — Один раз приходилось, — кивнул Каин, казалось, не распознав тон Лейн. Волосы свесились ему на лицо, и он удушенно сказал: — Запах как сейчас помню. Она не ответила ему. Разговор получался совершенно не праздничный. В следующую секунду Каин распахнул свои исполинские крылья — одно из них накрыло Лейн, словно саваном, и погасило лунный свет. Он склонился к ней резко, остервенело сжал пальцами щеки. Ей даже показалось, что Каин сломает ее челюсть, когда в кости под пальцами что-то надрывно щелкнуло. По глазам резануло багровым. Лейн испугалась до смерти. — Ты действительно ополоумела или издеваешься надо мной? — он шипел ей в губы, ища что-то в лице Лейн. Он никогда не злился на нее. Ярость всегда выплескивалась или на врагов, или на тех, кто просто оказывался не в то время и не в том месте. Но впервые Каин, хранитель ее несчастной неловкой души, направил свою силу против Лейн. К слову вспомнилось, что, вообще-то, ее шея для бессмертного — все равно что букашка для человека: размазать между пальцами в один щелчок. Разве что грязно будет. Она вцепилась в чужое предплечье, отдирая пальцы от щек — только потому что Каин позволил. — Я все помню. Наверное, собственный ледяной тон отрезвил ее окончательно: она отбросила руку Каина и спрыгнула с садового стола. Отошла на пару шагов и хмуро посмотрела на озадаченное лицо бессмертного — он все еще сидел неестественно криво. — Я помню. И я в своем уме. — Тогда зачем это все? — Пугаю тебя? — Если это чувство вообще свойственно тебе и мне, то можно сказать и так, — очень серьезно произнес Каин. Лейн глубоко вздохнула. Собственные руки бесполезно болтались по бокам. Баал был требовательным и бесконтрольным, голодным и до одури страшным. Конечно, они не могли его выпустить в итак рассохшийся по швам мир, когда несчастная пригоршня человечества еле-еле выживала — вот и пришлось принять бремя спасителя рода людского, пожертвовав неполной дюжиной ради неизвестного миллиона. Или сколько их там осталось на земле, людей-то… Конечно, Лейн помнила, что она сделала: перевела книгу, закончила ритуал, принесла жертву Баалу. Заставила себя не лить слезы, чтобы не умалять ценность горящих заживо друзей. Это тот случай, когда обряд проводился не ради благосклонности божества, но от безвыходности: два варианта — ни больше, ни меньше. Выпуская свою отравленную кровь в разлом, где уже не слышно было криков, а только жар хлестал по щекам, она надеялась, что сойдет с ума сразу после и просто забудет все, как и несколько лет назад. Несчастные дети Карфагена, что спасли свой город не по своему желанию. Ей не хватило геройства (или жестокосердия — Лейн так и не определилась) для того, чтобы своими руками столкнуть каждого в разлом. Этим занимался Каин. Связанная, часть солдат и кричала матом, и выла белугой, кто-то пытался сбежать. Лейн помнила это, как в лихорадке: смазанно и какими-то стоп-кадрами. Разве что молчащего Дмитрия теперь было не выжечь с той стороны век: страдающий, изломанный и весь какой-то не такой. Взгляд пёсий, какого Лейн не видела у него никогда. «Но это же мои люди». Они были и ее людьми, в том-то и дело. Во всяком случае, единственными, к кому Лейн по-настоящему привязалась — в этом ведь и был смысл запечатывания Баала! В тот момент они делали все так быстро, что Лейн даже удивилась, как же проворно мозг умел генерировать оправдания самому себе. Каин по ее просьбе скинул Дмитрия первым. Анна истошно захрипела сорванными связками. Потом, как домино, упали вниз остальные. Может быть, Лейн сразу после и повредилась умом, как надеялась. Жаль только, что не полностью. — Наверное, жаль, — ответил Каин тихо. Выяснилось, что последние слова она произнесла вслух, стоя посреди зимнего сада. — Зачем тогда спрашивал? — безжизненно спросила Лейн. — Испугался, говорю же. Губы свело судорогой. Каин тогда вернул ее, полузабывшуюся, в поместье Романова в Роткове. Они остались здесь надолго — Каин не трогал ее даже своими вздохами, только слегка касался боязливым взглядом: вдруг снова забудет его? Лейн, к несчастью, не просто не забыла, но дополнила все в красках: отряд снова жив — прямо в порядке возрождения, как Лазарь. Они восставали сначала во снах, после очерчивались в реальности, приносили запахи и звуки. Наполняли поместье жизнью. И вот — встреча нового года. Почти как раньше. Лейн и правда хорошо придумывала истории. И Лейн была ненадежным рассказичком. Страшась гулкой пустоты внутри, она взяла на себя куда более страшное и неподъемное бремя: память о сделанном выборе. Лучше бы она сошла с ума, иногда думала Лейн. С другой стороны, ей наконец-то больше не пусто.