тесно, лестно с тобой

если вылить в ботинки море, посадить цветы в чашках для чая, сорвать шторы, использовать зеркало, как холст для написания картин, читать "дитя-горе" блейка вместо утренней молитвы, жить где-то не здесь, если вообще жить, то можно почувствовать себя призраком? \\\ снег мечет со вчерашнего дня, заметая могильные плиты, обломки консерватории и площадь. в туманной квартире вещи перезваниваются между собой. сыльги иногда закрывает уши, чтобы слышать шум моря и машин, маятники часов – отсчеты до апокалипсического торжества. квартира напоминает кратер, зияющую пустоту в груди от пули; черную дыру – через нее можно подсмотреть в параллельную вселенную, сочащуюся космосом сквозь пальцы. у ног разрастаются озерные туманности, которые потом прилипают к спине. раньше кан говорили не ложится на холодный пол, сейчас она обнимает по ночам мороз. сыльги включает свет во всех комнатах. они заливаются искусственной болезненной желтизной, почти как солнечный свет. оставляет вмятины касаниями, бредет в бреду в ванную. паста – ртутно-мятная. кан дерет щеткой десна до крови, чтобы быстрее проснуться. смывает кошмары ледяной водой: в них весна распадается на ядерные взрывы, на падения звездных людей загадывают желания, акулы от голода откусывают головы. в коридоре шуршат чьи-то шаги. кто-то этажом выше включает радио: "...из-за бушующей метели жителям рекомендуется оставаться дома. закрыты школы, детские сады и почти все компании..." сыльги останется. забьется в заросший растениями самый дальний угол квартиры и просидит там до завтрашнего утра. если бы могла, никогда не выбиралась бы из дома, срослась со стенами, стала частью интерьера, тоже была бы для кого-то убежищем. "...авария на телестанции из-за снегопада", – продолжает радио, – "могут быть перебои связи. машины стоят в пробках из-за нерасчищенных дорог". и оставляет напутствие: "не болейте, не поджигайте дома, не убивайте друг друга. к вам могут не доехать". сыльги снова на несколько минут падает спиной на пол. чувствует, как космос прилипает к лопаткам. говорят, в нем холодно – ей бы понравилось. вспоминает, что почти все дети хотят стать космонавтами, кан сыльги хотела вылезти из сонного паралича. она натягивает на плечи кофту, закалывает волосы и забирает с тумбочки зажигалку, чтобы зажечь плиту. электронные часы мигают зелеными цифрами в заливе искусственного света: ноль семь ноль девять. на телефон приходит уведомление от начальства, что их компания сегодня не работает. сыльги думает: что ей делать до завтрашнего утра? она может снова перечитать все книги на маленьком стеллаже; может достать оставшиеся бутылки соджу, опьянеть и нарисовать ягнят на лугу из своих снов или случайную цветочную встречную, которая назвалась айрин. она могла бы пойти вернуться в постель, но знает, что больше не заснет. может весь день смотреть в потолок, будет казаться, что с него падает снег и слушать пластинки с песнями hurts. может слиться со стенами и перестать существовать. и через день придется снова отскребать себя. за окном все еще заметает. к стеклу прилипает снег и не тает. подходит ближе, облокачиваясь на подоконник, и почти ничего не видит на улице, кроме освещаемых фонарями сугробов и убитого полумесяца. достанет ли она до асфальта, если сейчас выпрыгнет из окна или ее убьет раньше? кан почти дотягивается до ручки, но вздрагивает от звука хлопушки (этажом выше, этажом ниже, в квартире напротив, рядом с ухом) – что-то старое возвращается в сознание. сыльги резко отдергивает руку. мысленно встряхивает себя: если откроет окно, то запустит холод, заболеет – это неприятно, и у нее нет денег на лекарства. если окажется в сугробе, то разобьет себе стеклянные тревогу и ребра, наверное, это достаточно больно, чтобы ничего не чувствовать. говорят, что кости в легких пронзают насквозь саму смерть. случайная встречная айрин сказала, что сыльги достаточно хрупкая. как хрусталь и лебединые шеи. не как стебли цветов. кухня свистит чайником на плите и разливается на подоконнике кофейным запахом в виде рек с водопадами. они стекают по батареям и смешиваются с космическими озерными кратерами. напоминает чужие духи, душные кофейни и душевные переглядки-перестрелки с... кем-то. кто-то над ее головой шепотом читает заклинания и осыпает волосы цветами. (айрин, наверное). кажется, что на лестничной площадке хлопает входная дверь. слышны шаги по шершавому полу – в ее коридоре. шестилапые и двухголовые от испуга прячутся по углам. даже предметы в квартире перестают перезваниваться и непривычно замолкают, впервые, кажется. внутренности скручивает то ли от заклинаний, то ли от ужаса. или от всего сразу – ощущается, как если бы она чувствовала одновременно восторг и разочарование. – снова ты, – говорит сыльги через плечо. снова здесь. снова приходишь без приглашения. воздух словно становится холоднее и перед лицом уплотняется туман. как в космосе. квартира становится аномальные. сынван ломает ногти о поверхность стола, на котором рассыпались сахар, бисер и личность два года назад. засаживает занозы в пальцы и не обращает на них внимание. долго не отвечает. и только ждет, когда кан нальет кофе в две белые кружки с нарисованными на них цветами (тогда они точно не должны разбиться). сыльги достает из шкафа фантики от конфет, которые хранит, как напоминание, и понимает, что предложить больше нечего. ставит на стол обе чашки и опускается на стул рядом. – слышала, как я вошла? – беззвучно спрашивает сон. в ушах резонирует, когда кан слышит ее голос. – возможно, додумала. – меня тоже? – ты кажешься настоящей. сыльги ненавязчиво касается чужой холодной щеки, вызывая шаровые молнии вместо бумажных бабочек. заставляет сынван отстраниться слишком резко. кан сжимает пальцы и опускает взгляд, словно извиняется. что-то тревожное из-за этого копошится в груди, разъедая клетку из ребер, выбираясь наружу – чтобы сожрать оставшееся. сон неосознанно (сыльги надеется на это) бьет в солнечное сплетение до потемнения в глазах, умопомрачения и любовного разложения. она бьет взглядами, плавными движениями рук в воздухе – напоминает лебединые крылья, – прикрытыми веками, голосом сирены, который выворачивает органы каждому и каждой, но почему-то не сыльги. – не могу привыкнуть к твоим касаниям, – объясняет сынван. – ты допила? пойдем в комнату? сон встает со стула и растворяется в искусственном свете. к кружке так и не притрагивается. сыльги оставляет свою в раковине и решает помыть потом. они возвращаются в гостиную, садятся на незаправленный после сна диван. сыльги запускает диск с мультфильмом про питера пэна, который крадет из дома венди дарлинг. на фон включает радиостанции с иностранной музыкой, и каждая песня получается про убийства и самоубийства, одиночество, женские имена и библейские сюжеты. сынван просит сесть на пол перед ней. распускает прическу сыльги и привычными движениями перебирает запутанные волосы. проводит пальцами, расчесывая пряди. сон это успокаивает или вводит в гипноз. сыльги кажется, что ей вплетают в голову чужие мысли и новые ощущения: рецепт вишневого пирога на чей-то день рождения, формулы по математике к давно написанному экзамену, отношение к противоположным взглядам (сынван все еще считает, что никаких богов никогда не существовало, и верит в фей, которые самостоятельно вырывают детям зубы), покупка новых туфель на чью-то свадьбу, дребезжащая в горле радость, разбитое стекло в глазах, проломленный череп, сыльги приходит в себя болезненно резко, как будто только что выбралась из ледяной воды, в которой долго тонула. шум в ушах заменяется английскими репликами из мультфильма и уже классическими мелодиями известных композиторов (lacrymosa достаточно тревожная, чтобы проесть вены и остановить кровь, чтобы стать для сыльги кем-то вроде сон сынван: мигренью, которую хочется одновременно поцеловать и заколоть; мишенью, по которой никогда не попадаешь; микрокосмом, который застревает в глотке). сон проводит холодными пальцами по обнаженной шее, цепляется за серебряную цепочку, тянет, словно пытается задушить – переплетения больно въедаются в кожу. цепочка тонкая, скорее порвется, чем перекроет дыхание. в голове растекается несоответствие: сынван не любит прикосновения, но сейчас не отрывает от нее рук. сыльги не против, но что-то в этом заставляет насторожиться. она чувствует себя так, словно где-то из угла на нее смотрят глаза хищника. – что ты делаешь? – кан слышит свой голос будто издалека и понимает, что звучит испуганно. – ничего. сынван проводит по ее щеке тыльной стороной ладони, вбивает в глазницы галлюцинации – так мир становится понятнее. сыльги прижимает к себе ноги и проникает взглядом в телевизор и сюжет. видно внутренности с цветочной пыльцой и искрами, клинки у шей, змеиные провода, отсылки, которых никогда не было. сыльги равнодушно и болезненно пытается понять в чем смысл. не мультфильма. вот этого всего. сегодняшний день кажется неправильным: сынван никогда не приходила утром, только вечером, даже на выходных. помогала сыльги дойти до кровати, стягивала с нее кофту, накрывала одеялом и целовала в висок. или кан все это только что придумала – точно не помнит. в голове мысли путаются с фантазиями, с сынван, с узорами на обоях. со стен стекает красная краска, которой обычно рисуют маковые поля, у дисковода появляются кошачьи лапы, в комнате вместо шкафа стоит замок из детских желаний и ботинок, руки сынван все больше напоминают крылья. рядом с окном взрывается фейерверк – в стекло врезается птица. голова тяжелеет – сыльги кажется, что она сходит с ума: абстрактность постоянно ломается. – я заплела тебе косички. – спасибо. кан проводит рукой по волосам, случайно встречаясь с ладонями сон. вздрагивает, потому что сынван действительно электрический ток. впервые слышит ее смех: больше похоже на карканье. – боишься меня? что-то слишком не так. избегать каждого прикосновения должна сынван, а не она. – нет, – отвечает сыльги и отчего-то не до конца уверена в своем ответе. сынван оставляет ее за спиной и подходит к шкафу с зеркалом – замок из подушек, одеял, банок из-под чипсов, лимонадов, коробок, в которых все еще хранится обувь. шагов снова не слышно, как и шороха одежды, и даже ее дыхания – дрожжевое волнение клокочет под сердцем, сыльги понимает, что ни разу не чувствовала, как сон дышит. иногда она задевала предметы, – тогда они звенели, падали, разбивались, и появлялось ощущение кого-то по(ту)стороннего, кого-то вроде квисина. под ногами растекается пол и превращается в каток. в сознание прорезается воспоминание о том, как они с сынван разбивали на настоящем льду колени, завязывали и развязывали шнуровку на коньках (подруга подруге?), отъезжали от борта, чтобы упасть, и не держались за руки. дверцы шкафа скрипят, как от пробуждения после очень долгого сна. – стой, – кан не успевает ее остановить: сынван уже держит в руках скрипку, хранящуюся среди одежды без чехла. видно, как у нее блестят глаза. и вся сынван словно оживает. похожа на человека больше всех остальных людей, особенно сыльги. кан застывает мраморной статуей. или хрустальной вазой, которую легко разбить. почему-то пугается. почему-то того, что сынван кажется слишком реальной. – сыграй мне, – просит сынван, подходя к ней и протягивая инструмент. без смычка. – я не умею. – зачем тогда ты хранишь ее? – она твоя. – есть ощущение, что сыльги сейчас открывает сон что-то очень сокровенное и тайное: потому что ее скрипка не должна храниться у кан, потому что, если хранится, то сынван не должна об этом знать, потому что вовсе не должна была ее найти – кан не особо старалась ее прятать, но и сон никогда не открывала шкафы в ее квартире и не изучала полки. сон впринципе здесь было очень мало и редко. раньше. – я больше не могу играть, – сынван протягивает к сыльги ладони. не обожженные, не с отсутствующими пальцами или парализованные. кан обращает внимание на голубую нить на ее запястьях. почему-то раньше казалось, что она была красной. – я знаю, – отвечает она вместо вопроса "почему не можешь?" – выключи музыку, – просит сон. сыльги выключает телевизор и радио, садится на пол рядом с ним и смотрит, как сынван вспоминает, как правильно держать скрипку, ставит ее на плечо, прижимается к ней подбородком. во второй руке уже держит смычок, опуская его на струны. сынван начинает играть. не издавая ни звука. сон впервые за несколько лет взяла скрипку в руки, которую до этого старательно, хоть и неосознанно избегала. сыльги вместе с ней прикрывает глаза и вспоминает, как ей когда-то играли сонаты и вариации, вспоминает, как они звучали и пытается воспроизвести мелодии, пока сынван беззвучно играет. накладывает воспоминания на реальность и реальность на фантазии. сынван играет долго, – или так только кажется, – и неожиданно все прерывает, потому что сыльги не может вспомнить продолжение: – как я умерла? музыка в сознании обрывается лавиной. кан чувствует себя погребенной под снегом где-то на эльбрусе или под своим окном – не знает, где бы больше хотела умереть. она смотрит на сынван пустым испугом во взгляде, и видит, как внутри у сон что-то взрывается. слышит – громко; трещит в ушах, шелестит между струн, шаровая молния бьет в затылок до черных грозовых дыр в глазах. внутри у сон копошится напуганный зайчонок с отрубленными лапами. туман из квартиры забивает глотку. – не могу вспомнить. – ты выпала из окна, – отвечает сыльги. – два года назад. это был третий этаж. сынван, почему ты до сих пор здесь? – да, сыльги, почему я до сих пор здесь? – сынван откладывает скрипку и опускается на колени напротив кан. слишком близко к лицу. между ними вспыхивает солнце, – ты все еще хочешь, чтобы я осталась? – нет. сыльги впервые распирает. вместе с сон. потому что она заставляет кан что-то чувствовать вместе с ней. если приложить руку к груди сынван, к месту, под которым бьется сердце, то она засияет. сыльги снова задает себе одни и те же вопросы (которые до этого бесконечное количество раз задавала сон, и каждый раз забывала их), и впервые приходит к ответу. хочет ли она снова видеть сынван? завтра, например. или через неделю. или когда-либо еще. ни за что. сыльги бы хотелось, чтобы сегодняшняя встреча была их последней. теперь она привыкла оставаться одна. – как заставить тебя исчезнуть? сыльги не может вспомнить, когда эта сынван здесь появилась: сразу после смерти, после кремации или спустя несколько недель? наверное, потому что никогда и не исчезала. сынван-человек умерла и ее заменила сынван-призрак, сынван-галлюцинация, сынван-мысль/воспоминание из головы кан. сейчас точно знает, что она не могла услышать, как сон пришла, потому что та никогда и не уходила. случайными шорохами была сама сон сынван. – ты можешь снова сбросить меня из окна, и я больше не буду здесь появляться. – не могу. она же не убийца, даже если перед ней находится уже мертвый человек. сынван резко отстраняется, падая на пол. прижимается к разлитой галактике спиной, как это обычно делает сыльги, когда никто не видит. – ты наивна, – говорит сон. и сыльги слышит в этом "ты хрупкая" от цветочной встречной айрин. это злит и дезориентирует. кан случайно бросает взгляд на кровоточащие стены и часы. уже двенадцать. кажется, что ее обманывают, но диск с мультфильмом прокрутился четыре раза и сынван играла всю программу, которую когда-либо изучала – сыльги просто не вспомнила каждое произведение. последний раз слышала, как сон играет на скрипке года три назад, пока не решила в какой-то момент бросить музыку и не объяснить почему. гостиная сжирается темнотой и с грохотом замков разрушается за спиной. кто-то точно точно должен остаться под завалинами. сыльги снова ставит чайник на газовую плиту. за окном все еще светят фонари и падает снег. солнца до сих пор нет. кан чувствует себя так, словно не выбралась из ночного кошмара: ночь почему-то бесконечно тянется, сынван просит выбросить ее из окна, сыльги не чувствует своей головы (хотя тысячу раз читала о том, что люди чувствовали отрубленные конечности. что с ней?) сынван снова бесшумно оказывается рядом. складывает руки в замок на столе, расчерчивает между ними грани. гранитные стены ставят подножки. сыльги застывает взглядами на сон и у нее сводит судорогой глаза. она снова непривычна в этой квартире, как при жизни. сидит на кухне, словно никогда не умирала; смотрит настолько искренне, что даже в этом взгляде сапфировой гавани видна просьба снова выбросить ее из окна. господи, сынван перед ней была слишком живой. – сыльги, оживай, – напоминает сынван. кан выливает остывший кофе из кружки сынван и заваривает новый; знает, что все равно пить не будет, она и при жизни не особо любила кофе, но сыльги словно хочется связать себя с сынван немного крепче: кофе, квартира, даже скрипка, нитки на запястьях. сон следит за каждым движением. смотрит словно из-под угла. затылок чешется от таких внимательных и кровожадных взглядов. хочется развернуться, но это тот случай, когда нельзя смотреть вниз, если боишься высоты. кан ставит перед ней кружку и садится рядом. сынван наклоняет голову, всматриваясь в лицо сыльги. – о чем думаешь? – об окнах. слушала the doors? – the windows. сыльги разрезает лицо в улыбку. – смешно. – не очень, – признается сон, – все же решилась меня сбросить? – нет. – кан качает головой, – думала над тем, почему ты решила тогда умереть. – только сейчас об этом задумалась? – сынван откидывается на спинку стула, складывая руки на груди. – это не я решила. – ты так говоришь, потому что тоже не знаешь, – сыльги двигает кружку сон к себе. все равно не будет пить, – потому что ты из моего сознания. – а ты в этом уверена? – проекция из ее мыслей и домыслов наклоняется к кан и накрывает ладонь своей. нельзя сказать, теплая она или холодная. скорее, никакая. сыльги даже не уверена, что чувствует прикосновение. – да. – хорошо, – сынван отдергивает руку, словно опять вспомнив, что настоящая сон сынван не особо любила прикосновения. – хочешь расскажу, почему не петля? или почему самоубийство? хотя, по твоим словам, ты и так должна это знать. или предполагать. – расскажи, – просит сыльги. надеется, что сейчас сынван сможет озвучить все мысли, которые у кан не получилось сформулировать в слова. сон встает со стула, ходит по кухне, из одного угла в другой, как зверь по клетке. несколько раз стремится к ручке двери, но у нее же крылья, открыть не получится. поэтому сынван не может покинуть квартиру. и никогда не заходила в нее, она здесь появилась. – я не хотела умирать, поэтому не петля. если упасть с третьего этажа, можно выжить. если тебя толкают с седьмого, то это уже нереально. кан вспоминает, что на лестничной площадке сегодня утром хлопала дверь. она неосознанно бросает взгляд на часы. уже шесть. уже темно, хотя земля сегодня не успела сделать оборот до солнца. они сидят на кухне, говорят о смерти, и сыльги чувствует себя ужасно одиноко. и неожиданно тревожно после каждого слова сон. дверь открыть у сынван все же получается. за ней почему-то темнеет не коридор, а шумит кухня. вид, как с улицы. – заперла меня здесь? – спрашивает сон. сыльги моет кружки, вытирает, возвращает обратно на полку к фантикам от конфет. к засушенным цветам, остывшей любви, разрезанным трупам. посуда звенит, как мелодия на будильнике, вместе с раскалывающимся сознанием: оно все еще не различает границы реальности и выдумок, но теперь поделено на человека и призрака. – нет. – нож не бери, – предупреждает сынван, – у меня ничего нет. сыльги останавливает руку, тянущуюся к органайзеру. поворачивается лицом к сон, слабо улыбается и почему-то боится подставить спину. просит закрыть дверь, когда идет открывать окно нараспашку. непрекращающийся снег застилает разлитые озера и морозит пальцы. в голову лезет что-то почти совершенно случайное. вспоминается, что сынван не боится ножей, лезвий, шприцов, осколков, разбитых зеркал, черных кошек. и кан не может вспомнить, чего она боялась. но может сейчас придумать. пусть боится жестокости. пусть боится ее, сыльги, больше призрака, чем человека. от неосторожного дыхания квартира снова оживает. становится пауком. накрывает своей паутиной и сыльги, и сынван, и, черт возьми, скрипку. оставляет в покое только коридор и входную дверь – через них кан вернется в реальный мир. одна. там не будет дисков с мультфильмами, магнитофонов с крыльями бабочек, протекающего потолка, молочных костей в диване, прохода в космос. и тем более сон сынван. почему не брать нож? сыльги ведь может и без него столкнуть сынван, это, наверное, не так трудно. или сон передумала? боится смерти? и так мертва. исчезнуть? она может исчезнуть в любой момент, когда сыльги этого захочет. сейчас, например. сынван отходит от кан, врезаясь в стену. проводит по ней руками, как будто пытается что-то найти. она могла бы оттуда достать забытые гвозди. если бы они там были. сейчас сон напоминает мотылька, прилетевшего на огонь, который сейчас должен сгореть. кан вспоминает о ее разговорах с айрин, не в этой квартире, словно в другой вселенной. вспоминает каждое ее слово и фразы. сыльги не рассказывала о себе, но цветочная встречная ядовито проникла в каждую мысль. самое главное: кан впустила ее в грудную клетку, как когда-то сынван в эту квартиру. и если с айрин получилось попрощаться, то с сон нет. она застряла рядом с кан, когда ей это нужно было. потому что кан слабая. как провода, невыдерживающие снега; как хрусталь и хлопок; как только что появившийся лед на застывшем озере. сыльги думает: я не хрупкая. и обхватывает сынван за талию. сон бьет по рукам, ногами разбивает коленные чашки. вырывается из нелюбовных объятий сыльги. она роняет их, нависает сверху. кан чувствует разбитыми лопатками боль и холод космоса. сынван хватает запястья, прижимает к полу. кассетные касания сон сынван режут ключицы: скрипичные, басовые, гаечные ключи. залезает пальцами глубже под футболку, стремится одновременно обнять и разорвать. сыльги ей все позволяет: отдать кольца сатурна, разбить губу, забрать одежду, забраться под нее, может снова залезть в голову, как когда-то в сердце и переделать все под себя, поменять функции между собой, всадить хирургически безумие. сынван бьет ее голову об пол – череп раскалывается. по вискам стучит маятник. кан чувствует, как рот наполняется кровью: прикусила щеку. – ты же хотела умереть, – хрипит сыльги. не понимает, – почему ты сопротивляешься? – ты боишься смерти? – спрашивает сон, приблизившись опасно близко к лицу. – нет. – я тоже, – говорит она. – и самоубийства не боюсь. когда увидела, в твоих глазах желание избавиться от меня поняла, что меня пугает убийство. не хочу быть убитой. – тебя даже не существует, – кан дергается, пытаясь освободить руки и сбросить с себя сынван. – тебя нет здесь. – два года назад я была. – не здесь. – с тобой. дыхание сынван очень шумное – море в ушах, барахлящее радио, оперные концерты. и горячее настолько, что лицо кан плавится. восковая фигура, от которой потом ничего не останется. начинает казаться, что сон никогда и не умирала, что сейчас перед ней самый живой человек. без крыльев вместо рук и взгляда хищника. с потолка выпадают, как зубы, цветы. словно проклятия. каждый с шипами, но ни один не царапает. кан на руки падает снег, и она чувствует, как он ей морозит пальцы. и еще: она не ощущает сынван. сон целует ее и даже не кусает. заставляет разжать кулаки и представить себя выброшенным на берег дельфином. кан не сопротивляется и даже не двигается. не отвечает на поцелуй, не раскрывает рот, но сон этого, видимо, и не надо. отпускает руки сыльги, скользит к локтям, оставляя там созвездия от касаний; к плечам, на которых разбросаны кирпичные крошки (кан держит на них дома с воспоминаниями о сынван). оставляет ладони приклеенными к щекам. сыльги осознает, что ей только что доверились. осознает, что доверия, тем более от сынван, она не заслужила. кан сжимает руки на шее сон. в окно разбивается птица – перекроенное сознание. сыльги чувствует в груди маленький застуженный пожар и пульсирующие вены под пальцами. у призрака не может быть пульса. кан переворачивает их, садится сверху. убитый разум подсказывает что делать. сынван под ней задыхается. больше страхом, чем от чужих рук. не может отбиться от кан и даже пошевелиться. боится. жестокости. (кан сыльги ее олицетворение). зимой хочется думать о тепле, но не сыльги. поэтому она обнимает сынван, прижимает к себе до хруста костей. сынван – труп ее сознания. сынван-человек говорила, что убить другого человека проще, чем себя. жалость задушит быстрее, чем надеть петлю на шею. сыльги слушала ее и ковыряла космос на стенах квартиры сон – люминесцентные звезды. думала о том, что проще умереть, чем жить с осознанием совершенного убийства. кан вытаскивала из стен звезды и прибивала ими к полу призрака. сынван-призрак читала "дитя-горе" блейка вместо молитвы и плакала от нехватки воздуха в квартире. кан поднимает ее на руки удивительно легко. сажает на подоконник. снег путается в их волосах и путает мысли. сыльги достаточно толкнуть сон, и все закончится: бесконечный сонный день без солнца сменится датой, сыльги больше некому будет включать музыку и не с кем пить кофе. не страшно. это все ощущается таким долгим кошмаром, что сейчас бы кан просто хотелось проснуться. не видеть дождь, капающий с потолка, просветы в стенах ванной, хвосты вместо проводов. космос, украденный из квартиры сон. сынван просто галлюцинация. кошмар. фантазия ее сознания. – прощай, венди. сыльги толкает ее в снежную пропасть и закрывает окно. остается сидеть в еще нерастаявшем снеге и представлять себя на месте сон. умереть здесь лучше, чем на эльбрусе и остаться ненайденной. туман рассеивается, и становится совсем тихо. вакуум лопается. сыльги слышит, как из крана звонко капает в раковину. космос под ногами сужается. теперь в этой квартире как-то совсем пусто и тесно. кан почти дожила до завтрашнего утра; завтра снова на работу, в мир, в повседневность, которая сожрет заживо и не оставит ничего. сыльги поднимает голову и видит приколотую булавкой цвето(чную встречную)к. выглядит жалко и хрупко, как крылья у бабочек. сломать легко. нужно выключить свет. два года назад сынван сама выпала из окна или ее кто-то подтолкнул?