Я не могу

      Оконная рама скрипит от ветра, но не досаждает своим звуком. Ночь выдалась на удивление тёплой.       — Откуда ты взяла нож?       Нэнси закатывает глаза.       — Принялась спать с оружием, с тех пор как… всё это началось, — она старается говорить естественно. В том, чтобы пытаться себя обезопасить во время грёбаного апокалипсиса нет ничего экстраординарного. — Раньше это был пистолет. Хоп его как-то отобрал, на время. И не вернул. Пришлось искать альтернативу.       Сидящая напротив Робин усмехается. Правая щека у неё измазана чем-то чёрным, напоминающим сажу. Нэнси хочет протянуть вперёд руку и вытереть, но не решается.       Они уже давно расставили определенные границы.       Рана на боку всё ещё забинтована и не исцелена, но Нэнси ненавидит быть бесполезной. Почти полтора месяца потерянного времени в затхлых комнатах Уилерского дома начали вызывать клаустрофобию, а постоянные разговоры остальных, сразу прерываемых, стоило Нэнси только появиться, досаждали до тяжёлого комка в горле.              Она — член отряда. Она — лучший стрелок.       Нэнси как минимум заслуживает доверия.       Которое теперь приходится зарабатывать обратно.       Нэнси злится, что никто не даёт ей этого сделать.       Все отрекаются от её предложения в помощи с картами и координатными точками, с банальной санитарией и даже пересчётом поступаемых продуктов.       Джойс заботливо улыбается. Хоппер же смотрит искоса — на любое действие, слово или идею. Не предоставляет Нэнси шанса на исправление, всё ищет скрытый мотив или очередное доказательство её лжи.       Нэнси до тошноты скверно от того, насколько правильно он поступает. Тупое, гадкое чувство вины охватывает грудь — оно мешает двигаться дальше.       Не позволяет предстать мыслям Нэнс в полной красе. Застрять в паутине из собственных убеждений и принципов, а после разрезать их ножницами. Разрушить барьер и поступить так, как велит её сущность.       Эл стала чаще молчать. Отводит взгляд, но наблюдает внимательнее, чем когда-либо. Нэнси хочет спрятаться — надзор обжигает.       Особенно когда Он требует быть осторожней.       Нэнси и осторожна. Не только с Эл.       После двух часов уговоров Хоппер согласился отправить их с Робин на склад на окраине. Место пустынное и полностью безлюдное, военные не стали его прочищать, ссылаясь на безрезультатность в поисках. Страдающая же от скуки и недостатка свежего воздуха Нэнси убедила шерифа на дополнительный рейд этого маленького почти что сарая.       Но на мольбы Нэнси поехать в одиночку Хоппер только поднял брови.       В напарники ей могли выбрать любого. Почему же снова Робин?       Нэнси сглатывает и отворачивается. В который раз ловить на себе эти внимательно-приставучие взгляды ей совсем не по душе.       Склад оказался довольно небольшим, похожим на деревянный домик, который успели засорить хламом. Большинство лежащего внутри мусора — пустые коробки, но даже среди них обнаружилось кое-что интересное. Несколько никем не использованных ранее насосов, три ящика с патронами и наполовину заржавевшие инструменты. Немного пошарившись в низких шкафах, Нэнси извлекла оттуда батарейки и пару топливных резервуаров. Робин нашла сломанную линейку.       По рации Хоппер пообещал прибыть через четверть часа, Нэнси знает, что он задержится. Закинув на машине их на склад, Хоп отправился на границу, с целью выпить всю кровь из военных, но получить разрешение на выезд из города. А быстро эти ребята его не отпустят.       Хотя Нэнси и не уверена, что Хоппер не соврал о своём пункте назначения.       Она бы не удивилась, окажись правой. Нормально разговаривать с ней перестал даже Джонатан.       Но осталась Робин.       Единственная, кто осталась — Робин.       Не требующая ничего взамен и как ни в чем не бывало сидящая на пыльном полу напротив Нэнс. Со своими растрёпанными волосами, веснушчатым носом и худыми пальцами. Робин.       Нэнси не знает, хочется ли ей улыбнуться.       Чувство прекрасного при одном только взгляде на девушку заставляет идти против собственных принципов.       Робин даже не подозревает, какую власть над Нэнси она имеет.       — Совсем… ничего не помнишь из сна? — голос Робин возвращает в реальность. Вопрос глупый, Нэнси еле сдерживается, чтобы не цокнуть языком. — Я не эксперт конечно, просто мать мне рассказывала, что лунатики только бродят: у них нет конкретной цели.       — Цели?       — Да. Как бы завершающей точки их действий, — Робин откидывает лезущие в глаза пряди. Жест выходит слишком элегантным. — Типа они могут налить воды, сесть за руль или начать переставлять мебель, но безо всякой на то причины.       Нэнси хмурится.       — Значит, я, по-твоему, делала всё это специально? — она с усмешкой поднимает брови, хмыкая.       — Не-а. По-моему ты взяла нож, вышла в другую комнату, открыла окно со второго этажа, начала из него прыгать и чуть не перерезала вены, — Робин пожимает плечами. — Прости, но я вижу закономерность.       Ничего нового озвучено не было, лишь только то, что неустанно крутилось в голове почти каждую ночь. Нэнси уже жалеет, что выболтала про этот инцидент.       Думать в одиночку было легче. И неприятнее.       Это помогало отвлечься.       Но Робин пообещала молчать. И Нэнси верит — крепко, наивно и без сомнений.       Как должна верить Джонатану. Или хотя бы самой себе.       И всё же из всех этих людей именно Робин кажется самой искренней. Долбаная Робин Бакли, в прошлом раздражающая одним своим присутствием.       Раздражающая и в настоящем. Просто не так. Не так, как раньше.       Робин было много — чрезмерно болтливая, с кучей идей в башке и достающим сарказмом. Куда бы Нэнси не шла, эта дамочка всегда оказывалась поблизости, на расстоянии не дальше двух метров. Теперь же всё по другому. Робин много и до сих пор, даже слишком. Но уже не рядом с Нэнс, а в её собственной голове.       Хорошие сны и плохие, мысли за завтраком и в горячем душе, любая вещица розового цвета и старые комедийные комиксы — Робин была, есть и будет в них, будет везде. У Нэнси не получится сбежать.       Только не оттуда, где неплохо кормят. А после Робин Нэнси действительно сыта до краёв.       Это вполне могло бы стать восьмым смертным грехом, не умей они прятаться: Робин от друзей, Нэнси — от всех людей в целом. Пока секрет держат только двое, остальные не смогут их упрекнуть.       Нэнси так думает. Всё равно самую жестокую критику она слышит от себя самой.       — Наверное это… не моё дело, — Робин начинает предложение, тут же запнувшись. — Но в последнее время ты и Джонатан?..       Она замолкает, очевидно ожидая, что Нэнси продолжит за неё. Нэнси не продолжает.       Робин недовольно поджимает губы.       — Я не помню, чтобы видела вас хотя бы разговаривающими вместе, — она мнёт костяшки пальцев — её самый очевидный признак волнения. — Джонатан постоянно просит Хоппера о патруле на окраине города. Перезагружает себя работой, даже за продуктами ездит, блин. Парень ведь явно не досыпает, а утром из дома сваливает сразу же, словно вы друг друга избегаете.       — Он избегает меня, — Нэнси опускает глаза. — Я просто поддерживаю нейтралитет.       Фраза должна была прозвучать резко. Вышло что-то похожее на смирение.       — Майк интересовался не расстались ли вы, — Робин ловит удивлённый взгляд Нэнси и тут же качает головой. — Не спрашивай, почему именно у меня. Я ответила, что мог бы и сестру подаставать, она ж не кусается.       По спине пробегает неприятный холодок. Теперь Нэнси боится даже Майк.       Она знает, что это не так, но убедить себя в этом не выходит.       — Просто я… Нэнс, послушай, — Робин переносит вес тела вперёд, опираясь локтями об колени. Её лицо нечитаемо, как у репортёров, прибывших на место преступления, в виде массового убийства. Нечитаемо, но и отстранённо одновременно. — Я перестану лезть. Джонатан хороший. Правда. Вам нужна была небольшая пауза, и если ты думаешь, что сейчас тебе что-то… мешает, — на этих словах Робин делает неприлично тихий вздох. — То этого больше не будет, ладно? Просто… скажи мне об этом.       В висках начинает стучать, вместе с приходом осознающих мыслей. Они никогда об этом не говорили. Не говорили о них. Ни разу.       Все касания, поцелуи живота и переплетения пальцев оставались там, за дверью пустых комнат. О них словно забывали, будто ничего и не произошло жили дальше. Молчаливая договоренность уверяла, что всё в порядке. Всё хорошо.       Всем хорошо.       Что всем достаточно. Никакой принуждённости, тайн и секретов — их попросту не существует. Это обычный досуг, развлечение, игра, антракт, между основными промежутками действия.       Так считает Робин. Нэнси думает, что так считает Робин.       Потому что Нэнси знает любовную завесу: это быстрые взгляды, смущение на щеках, непристойные смешки и дурацкие шутки, наталкивающие остальных на ещё более идиотские сказочки. Это трепет в сердце, дрожащие колени и жар, пробегающий по телу.       Нэнси не чувствует ничего из этого. Лишь тяжёлый груз глубоко в груди — одно движение, и он надорвётся.       Это не влюблённость, — привязанность. Исходящие от грёбаной Робин флюиды, что тянут и не хотят отпускать, задурманивают голову, оставляя перед глазами лишь пелену. Нездоровые желания прижать ближе, оставить у себя, рассказать все-все секреты и навечно сидеть, держась за руки.       Нэнси влюблялась в Стива. Нэнси влюблялась в Джонатана.       Нэнси одержима Робин.       Может не настолько, чтобы назвать себя сумасшедшей, но достаточно, чтобы понять, что она больна.       Больна тем, что не лечится и останется с ней навсегда.       Робин не помогла это понять, просто подтвердила. Возможно слишком ясно, слишком показательно, но подтвердила. Поставила точку и окончательно определила, что с Нэнси не так.       Нэнси грязная, заляпанная в пятнах. Робин же чувствуется чище, ощущается чище.       Как милая девочка, связавшаяся не с той компанией.       Нэнси не знает, кто из них кого испортил. Уверена лишь в том, что сама испортилась хуже.       Нэнси скрещивает руки на груди, начиная поглаживать ладонями предплечья. Успокоительные движения.       — Я… не понимаю о чём ты.       — Ладно тебе, всё ты понимаешь, — Робин удручённо хмыкает и беспричинно поднимается с пола, видимо чтобы начать ходить по складу кругами. — Всё, что мы делаем, Нэнси, работает не так. Не так, как ты думаешь. Мы… ты не можешь прыгать в объятия своего парня, а после идти и целоваться за его спиной.       Они никогда не целовались. Прикасались губами любым другим частям тела, но избегали рта. Нэнси не нравится манера, с которой Робин говорит. Как разъясняет про измену, словно вышеперечисленное не происходило именно с ней. Защищает Джонатана, а не заставляет выбирать между ними.       Пытается выдвинуть себя непричастной.       Чтобы заверить себя саму же, наверное.       — Не так, как я думаю? — Нэнси поднимается на ноги, опираясь одной рукой на стоящие позади ящики. Рана в боку даёт о себе знать. — Что ты имеешь в виду?       Робин чуть не стонет от раздражения.       — Нэнс, я хреново себя чувствую, понятно? Может ты и развлекалась раньше с подружками, но сейчас совсем другой случай. Мы не можем просто… забыть обо всём.       — Мы уже это делаем, — Нэнси горько усмехается. — Делали все эти месяцы. Ты всегда молчала.       — Я пыталась молчать, — у Робин до жути грустный взгляд и сжатые скулы. — И у меня получалось, ты не давала повода говорить. Словно мы ничего не должны друг другу, знаешь? Но потом ты втянула меня в эту аферу с Изнанкой, начала игнорировать и не давала завести банальный диалог. Я потерялась, Нэнси. Как ненужная игрушка.       Голоса в голове требуют опровергнуть слова, заорать во весь голос, встряхнув Робин за плечи. Нэнси молчит.       — …И-и я не виню тебя, я понимаю, — Робин делает несколько быстрых шагов в другой конец комнаты. — Я виновата сама, что позволила тебе так… думать. Что всё в порядке. Тебе было удобно, и я не стала мешать.       — Робин…       Нэнси начинает сердиться. Что Робин вообще может знать?       Она не переживает и половину того, через что проходит Нэнси. Настоящая Нэнси. Она вздыхает.       — Ты… принимаешь меня за идиотку?       Робин впадает в ступор. Ждала других слов.       — Просто… — Нэнси подходит к ней ближе, убирает со лба волосы и с полуулыбкой выдыхает. — Я… Господи, я не думала, что ты воспринимаешь всё… так.       Нэнси аккуратно берёт Робин за пальцы, поднимает до уровня груди. Они слишком горячие.       — Я знаю, что я чувствую, — абсурдная, гнусная ложь, но она заставляет Робин выдохнуть. — И я чувствую тебя. Хочу чувствовать тебя. Здесь нет замены, плана или игрушки. Здесь есть ты. И есть я.       Нэнси коротко улыбается уголком губ. От мысли, что она выглядит мило в чужих глазах, становится неуютно.              Откуда-то начинают лезть слёзы. Нэнси моргает, молясь, чтобы Робин их не заметила.       — Может… может я правда дала повод, — Нэнси смаргивает ещё раз — не помогает. — Повод сомневаться. Что на самом деле ничего не желаю.       — Нэнси…       — Для тебя это нечто большее. И я спокойна с этим, я готова принять последствия. Мы сможем одолеть всё, что захотим, если сменим пластинку.       Для Робин это и в половину не так серьёзно. И в половину не так безумно. Нэнси проводит рукой по её щеке и наконец вытирает прилипшую сажу.       Робин стоит, не двигаясь.       — Как… как я могу быть уверена? — её голос хрупкий. Почти плачущий.       Нэнси снова хочется кричать. Она пожимает плечами.       — Просто я буду рядом. Всё то время, что ты мне необходима, я буду рядом. Хоть каждый день, хоть каждую минуту. Но захочешь уйти ты — я не стану держать. Ты сможешь двинуться дальше, а этому я помешать не могу.       От высказанного изречения становится тошно. Нэнси чувствует, что готова вырвать себе язык или же запихнуть его подальше в глотку. Она не должна была этого говорить. Вряд ли она останется.              Вряд ли останется и Робин.       Но та расслабляется. Дрожащие руки больше не вызывают беспокойства.       Однако Нэнси всё равно хочется сжать их ещё сильнее.       Слава Богу, никто из них не начал плакать.       — Ты… жуткая, ты это знаешь? — Робин измученно улыбается. Для усиления эффекта Нэнси делает шаг вперёд: ещё один, и Робин окажется прижатой к стенке.       — Может, мне нравится быть такой, — Нэнси кривится. — Никогда не будет скучно.       — Будет страшно, Нэнс. Это хуже.       Они переходят на шёпот. Скрываться не от кого, но Нэнси вполне устраивает подобная перемена.       Она придвигается ближе.       — Я излила тебе душу, а вот чем ты мне платишь? — Нэнси цокает языком, в привычной ей надоедливой манере. — Как грубо.       — Прости, — Робин хихикает, прикусывая щёку. — Это… от неожиданности. От такого сюрприза.       — Видимо, я недостаточно романтична, раз это ты уже считаешь великим событием.       — Боже мой, Нэнси, — Робин закатывает глаза. — Прижимаешься ко мне в этом пыльном затхлом сарае, куда в любую минуту может ворваться шеф полиции, и говоришь о романтике?       Нэнси делает задумчивый вид.       — К сожалению, это всё, чем располагаю. Мне очень не повезло жить в самом разгаре апокалипсиса.       Робин облизывает губы. Очень быстро.       — Мне достаточно одной тебя с автоматом под боком. Выглядит захватывающее, — она обегает Нэнси оценивающим взглядом. — Был бы здесь холст, всунула бы тебе ружьё в руки и зарисовала бы. Так и атмосфера станет получше.       — Зарисовала? Меня с ружьём?       — В этом и смысл, — Робин утвердительно кивает головой. Расстояние между их лицами крошечно, мысли улетают в другую сторону. Нэнси фыркает.       — Ты не умеешь, Роб.       Та насмешливо приподнимает бровь.       — Так покажи мне, что умеешь ты.       Нэнси смотрит ей в глаза. Замирает — секунду, две. Воздух в лёгких заканчивается, сердцебиение отдаётся глухими ударами.       Нэнси надеется, Робин их слышит. Она хочет, чтобы услышала.       Живот скручивает, в этот раз приятно. Словно лёгкая стрела пронзает что-то внутри, она режет, но тут же исцеляет. Ломает на тысячи осколков, не собирает воедино.       Нэнси приоткрывает рот, чувствует дыхание Робин губами. Не позволяет себе придвинуться. Не разрешает.       Нэнси больно от желания. От томного возбуждения, от касающейся друг друга кожи, от тела, что столько раз подчинялось только ей одной. Проводит пальцами по предплечьям, прижимается грудью ближе, пытаясь не пересечь черту. Нэнси закидывает голову наверх — Робин не улыбается.       Терпит, ждёт, умоляет одними только глазами. Тёмными, плохо различимыми в густоте ночи.       Робин закусывает губу. Подаётся бёдрами вперёд, хнычет, — еле слышно, — старается быть тише. Уже не выдерживает, и Нэнси вопросительно дотрагивается подушечками до ключиц.       — Нэнс… — мягкий толчок бёдрами, просьба пойти дальше. — Нэнс, я…       Робин замолкает. Слегка качает головой, опирается ею о стену. Сжимает ладонь в кулак, сгибается в коленях.       Нэнси видит, как освещаемые одиноким светом луны, выступают мелькающие в глазах слёзы.       — Нэнси… — безнадёжный, потерянный в пространстве стон.       И она посылает всех к чёрту.       Рывком подаётся вперёд, накрывая чужую шею губами. Осторожно посасывает, проделывает дорожку поцелуями. Кожа до одури горячая, вспыхивающая всё сильнее с каждым мгновением, с каждой протяжной минутой. Робин сладко выгибается, ахает от приятных ощущений.       Нэнси пускает в ход язык, зализывает укусы, оставляемые зубами. Подцепляет запястья Робин пальцами и прижимает их к стене, та стонет, оказавшись в ловушке.       Губы колет, содрогающееся под Нэнси тело только заставляет прижаться ещё ближе. Желание. Она чувствует желание.       Оно разбивает невидимый барьер, так или иначе никем не установленный. Вырывает Нэнси из её собственной головы, переворачивает убеждения и даёт команду — делай.       До потери пульса, до отвратительной тошноты, но такого сладкого удовольствия. Получай. Получай, что положено.       Робин вздрагивает, изо всех сил пытаясь не скатиться на пол. Хмычет, хочет освободить руку и залезть Нэнси под футболку, доказать, что тоже на что-то способна. До боли греховное предвкушение внизу живота раскрепощает её, превращает в мягкую куклу.       Нэнси не против. Ей нравится достигать поставленной цели. Эта — одна из них.       Нэнс переставляет ногу, притирается сильнее, с жестоким удовлетворением замечая, как Робин выгибается и соскальзывает по стене. Показушно старается избавиться от своего заключения, но вяло оставляет кисть на месте. Робин доверяет ей, зная, чего ждать.       Ждать можно многого. Нэнси действительно хочет сделать приятно.       Она прикладывает голову к чужому плечу, перед этим слегка прикусив мочку уха. Убирает пальцы с одного из запястьев, поглаживает ими ключицы — снизу вверх. Куртка Робин необъёмная, но ткань мешает добраться до кожи. Нэнси проходится по воротнику, даёт надежду, в ответ получая верную реакцию — жалобный, просящий скинуть с себя всё ненужное стон. Робин прикрывает глаза. Её мечты не оправдаются.       Нэнси всегда действует самостоятельно и по собственным правилам.       Размещает руку на животе девушки, щекотяще вырисовывая линию поверх футболки. Спускает движения до пояса штанов, медленно проникает под ткань майки Робин и сжимает пальцы, очерчивая ими талию. Одежда придаёт духоты, настаивая воздух до почти твёрдого состояния, о которое точно можно порезаться.       Нэнси шумно выдыхает, когда слышит очередной умоляющий звук и улавливает, как Робин рукой касается её бёдер.       Легко, невесомо. Нэнси отлипает второй ладонью от стены, запуская её вслед за первой. Дотрагивается до груди, параллельно возвращая свои губы на шею Робин. Ощущает, как та покрывается мурашками, принимает ласку и жмётся в ответ. Нарастающие по частоте и громкости вместе увеличением стимуляции стоны обязуют продолжить.       Нэнси ещё никогда не чувствовала себя настолько полезной.       С пошлым чмоком она отклеивается губами, заглядывает Робин в глаза. Замутнённый, но так смешно различимый румянец не покидает её щёк, взгляд решительнее, чем должен быть. Нэнси хочет оставить его, любоваться им до конца своих дней. Льнёт телом вперед, сдвигает ближе итак перекрещенные ноги — спрашивает.       Робин соглашается, как согласилась уже давно. Откидывает голову назад, припадает обеими руками к чужой талии и приоткрывает на выдохе рот. Нэнси сглатывает.       Робин выглядит до невозможного красивой.       Пришлось бы солгать, сказав, что это не причина всего происходящего.       Нэнси отпускает себя, коротко улыбнувшись. Ей сносит крышу. Возвращается к облизыванию шеи, трётся нижней частью бёдер, гонясь за собственным удовольствием. Наконец опускает пальцы под пояс, прикасается — быстро, интимно, неправильно. Но Робин чуть не кричит. А значит Нэнси делает всё не зря.       Она хнычет, вдруг осознавая, что Робин держит её за волосы.       Возможно в погоне за властью она сама стала подчинённой.       Нэнси без разницы. Момент переливает чувства через край, разрывая грудь от желания вознестись. Слишком много, слишком хорошо, слишком жарко, слишкомслишкомслишком…       Нэнси плохо, просто отвратительно. Но она не смеет об этом думать. Не во время лучшего, что с ней совершали.       Нэнси ускоряет темп, Робин пытается обхватить её и буквально усадить себе на колено. Остро. Новые ощущения, новые вздохи, новые молитвы и Робин. Её Робин. От удовольствия захлынывает, Нэнси стискивает зубы боясь сказать лишнего не соображающим от одури ртом.       Насаживается сильнее, елозит в неразборчивом ритме. Ладони Робин — на её спине, из губ вылетает громкий шёпот, повторение одного и того же имени. Нэнси только сильнее обвивает её грудь. Плавится.       Сузившийся до них двоих мир давит, оставляет след — они смогут с этим справиться. Всегда получалось. Становится душно, блаженная волна накатывает, не желая отпускать. Робин содрогается, стараясь уцепиться за Нэнси руками, прижимает к себе. Она — греет, она — горяча. Робин что-то неразборчиво мычит, когда Нэнси стонет, погружаясь в небытие.       Нэнси обмякает на ней нехотя. Она измождена. Не может даже улыбаться.       Ни рана, ни усталость здесь ни при чём.       Есть только Робин. Та, с которой пришлось поступить по другому.       Нэнси закусывает щёку изнутри, чувствует подступающие к глазам слёзы. Всхлипывает, утыкается носом в чужое плечо. Робин снова гладит Нэнс по волосам. Успокаивает.       Они молчат.       Нэнси не знает, что может сказать.       Дотошный комок в горле не даёт прекратить свои рыдания. Нэнси чувствует, как горят её пальцы, как горит она сама. Как небольшой, маленький кусочек надежды на лучшее глубоко в ней потухает, каждой опавшей с него частицей оставляя порез.       На лице у Нэнси шрам. Уродливый, зияющий через переносицу. Она не сильно о нём беспокоится.       Тот, что оставила Робин, всё равно намного, и намного страшней.