Неправильно

«настроение сыграло в прятки, намекает, что надо сыграть в ящик?»       В закрытый — «хорошо, Олег, я создам, но только для своих!» — телеграм-канал улетает фотография, сделанная слишком отчётливо, если учесть, что телефон находится в дрожащей руке. На снимке — откупоренная бутылка вина, забитая бычками пепельница, тонкая кисть с яркой фенечкой и дотлевающая сижка красного Чапмана.       «Эстетика, ёпта», — думает она, рассматривая фотку. И ловит себя на том, что думает со слишком знакомой интонацией, присущей исключительно Шепсу. Это та самая интонация, когда он глядит на неё с ухмылкой и не то одобряет, не то насмехается. И звучит так играючи, так дразняще, что фанатские сравнения с котом не кажутся таким уж бредом.       Под постом появляются реакции. Расколотые надвое сердца. Только их и можно ставить, согласно настройкам канала. «Слишком депрессивно», — говорил Олег. «Слишком жизненно», — поправляла она. А потом хмыкала, растирала ладонями замёрзшие плечи и вставала с разложенного дивана, чтобы закрыть окно, но на самом деле сбегала от внимательного взгляда медиума. Она была мерзлячкой, Олег — всегда до одури горячим. Во всех смыслах. А ещё — искренним. Он с близкими людьми держал сердце нараспашку. «А когда распахивал его для меня, наверное, я слишком близко стояла — вот и прилетело незримой дверью по лбу», — посмеивается про себя.       Блокирует телефон, хотя надо было блокировать чувства, и прикрывает ненадолго глаза.       На лбу, и правда, ссадина. «Увы, не от створок в сердце Олежи Шепса», — от собственной шутки губы вновь дрожат в еле сдерживаемой улыбке. Кажись, свихнулась-таки. Прямо как по заказу папаши, который семейный праздник превратил во что-то с детства ей привычное. А то сидели, понимаешь ли, чинно-благородно, как н о р м а л ь н а я семья, накалив её паранойю до предела. Она даже в лица родственничков вглядывалась, думая, не подменил ли их кто? А потом папаша заложил за воротник, и всё стало на круги своя.       Упрёки, оскорбления, пощёчина — до того привычный сценарий, что в душе аж потеплело.       Её реакция ненормальная, но в родительском гнезде нет ничего нормального. И никого. Отец — алкоголик и агрессор. Мать — жертва с синдромом спасателя. Старшая дочь — плод их любви, но эту самую любовь не получившая, и теперь ищущая ее в богатых мужиках. Сынок — постоянный гость помещений с решётками на окнах. И, будто вишенка на торте, — самая младшенькая. Чернокнижница с такой тягой к саморазрушению, будто понятие «тормозной путь» вообще в мире отсутствует.       Думая обо всём этом, она даже захохотала. Держалась за пылающую от боли щеку и смеялась, глядя в наливающиеся кровью отцовские глаза. А потом новый удар, и её повело в сторону — прямиком на угол деревянного косяка. Губа саднила и кровоточила, голова гудела от удара, но от надвигающейся — и размытой из-за слёз — фигуры отца неожиданно спас братец. Возник перед ней, как стена, и что-то сказал. Она не расслышала. Она смотрела на кровь на своих пальцах, которыми прикоснулась к разбитой губе, и думала, что для обрядов и больше берёт, что это — совсем ничего. Мелочь.       Ни на кого не глядя и ничего не слушая, встала с пола и поплелась в коридор. Одевалась — и думала, что надо провести обряд. Проклясть, может, эту ебанутую семейку? А заодно и себя. Обувалась — и перебирала в памяти варианты. Пока добралась до своей студии в другом районе, отпустило. Наводить порчи расхотелось, а вот увидеть конкретного медиума — нет. Думала позвонить ему, но так некстати залезла в соцсети, зацепившись за сторис Шепса. А там, в коротком видео, помеченном зелёной звёздочкой, Олежа куда-то идёт: в кадре по очереди мелькают обтянутые рваными джинсами колени и пару раз — букет алых роз. Они в кадре появляются на несколько секунд, но становится понятно, у парня намечается приятный вечер.       Как за друга она за Шепса рада. Как за объект тайных воздыханий — нет. Ну, может, отчасти. С кем угодно может быть спокойнее, чем с ней — нестабильной и мрачной чернокнижницей, которую Олежа, будто котёнка с помойки, подобрал и зачем-то пытается выходить.       Она всё понимает. И не звонит ему, не говорит приехать и побыть рядом, но не удерживается от того, чтобы пойти окольными путями: фотография и депрессивный текст к ней. Знает, что Олег увидит. Знает, что забеспокоится и будет звонить и… не берёт трубку, когда его имя появляется на дисплее мобильного. А потом звонок обрывается, и она отключает телефон.       В наступившей тишине слушает, как в клетке на полу обеспокоенно попискивает морская свинка. Ещё слушает навязчивый шёпот того, кому душу по контракту завещала, и даёт себе полчаса передышки до приезда того, кому отдала сердце.       Приедет или нет?       Отключенный телефон увеличивает шансы. И она просто ждёт.       Глотает вино прямо из горла, потом закуривает ещё одну. И плевать, что от сладкого фильтра уже подташнивает. Косится на полупустую смятую пачку, думает: «Главное, не ванильные». От тех вообще мутит жёстко.       Докурив, идёт на разложенный диван со смятой постелью, ложится и прижимает к груди скомканный плед. Утыкается в него лицом, чтобы не видеть тёмный силуэт за кухонным столом, и ждёт, ждёт, ждёт. Ощущает себя не то преданным — во всех смыслах — щенком, не то пиявкой — вон, как в Шепса вцепилась. В притягательного парнишку, любимца всех и вся, кроме — частично — собственной семьи. Хотя и родные его любят, просто по-разному это проявляют. Всё-таки его родня не такая пришибленная, как её родственнички. От таких отказаться — жить легче. И она бы отказалась, но х о з я и н не позволил. На прикормку туда с ней таскается, радуясь, как дитя малое, когда впитывает в себя эмоции — страх, гнев, отвращение и другие.       Удары в дверь вырывают её из тревожного сна, в который успела провалиться за минуты ожидания. Сначала напрягается вся, не тело — камень, но потом вспоминает всё и скованность покидает мышцы.       — Ты норм?       Она криво улыбается, когда снисходительно смотрит на раздражённого Шепса. Нет, Олежа, ты же знаешь, что не норм. Но медиум в ответе не нуждается. Задерживается взглядом на разбитой губе, потом выше — на ссадине ближе к брови. И хмурит свои брови под падающей на самые глаза чёлкой.       — Это откуда? — заходит в коридор, вынуждая её отступить. Уже без цветов. Видимо, от девушки сюда сорвался. Наступает на задники, поочерёдно снимая кроссовки, и поднимает взгляд, осознавая, что остался без ответа. — В молчанку играть будем?       — В бутылочку.       — Что?       — Что? — смотрит на него, склонив немного голову к плечу, а потом смеётся из-за чужого озадаченного вида. — Расслабься, шучу. Что примчался-то?       Ага, будто не она депрессивные цитатки кидала, как девочка в пубертате, чтобы привлечь внимание «того самого». Олег если об этом и догадывается, то виду не подаёт. По-хозяйски проходит дальше, осматривая обстановку, но цепляется взглядом за разложенные в углу ритуальные предметы и оборачивается, нахмурившись.       — Надеюсь, не бухая ритуалила?       — На трезвую, — подтверждает.       И от взгляда Олега чувствует себя щеночком, которого хозяин похвалил и почесал за ухом. Точно так же готова падать к ногам и виляла бы хвостом, будь у неё этот атавизм.       — А красота на лице откуда? — Олег пробует вновь.       — От рождения, — улыбается, видя, что парень недовольно поджимает губы. Но всё-таки решает его не бесить. — Любимый папочка подарил. Решил, что мне будет к лицу.       Ещё по привычке прячет боль за шутками, не способная сразу довериться, стать слабой и принять заботу, которой темноволосый парень одаривает её сполна. Пусть и в своеобразной манере, установившейся между ними.       — Папочка, — из уст Олега это звучит почти как ругательство, — опять ошибся с подарком. Мог бы за столько лет запомнить, что его дочери к лицу были бы серьги с лазуритом, под цвет глаз.       Она выслушивает это и хохочет, весело и отчасти пьяно, потому что вино, наконец, ударило в голову, подарив желанную лёгкость. Шепс рыщет по тумбочкам в поисках аптечки — «Опять её переставила?» — и возвращается уже с зелёным чемоданчиком в руках, кивая на расстеленный диван.       — Поиграем в красавчика-доктора и его бедовую пациентку? — взгляд загорается от новой шутки, которую молодой человек не оценивает по достоинству, судя по тому, как больно прижимает к разбитой губе ватку. — Ауч, аккуратно!       — Это я ещё нежен, — и смотрит так… сама невозмутимость.       Но продолжает, и правда, аккуратнее. Обрабатывает ранки, заклеивает ссадину на лбу пластырем, а потом собирает аптечку, которую оставляет на полу, садится рядом — диван едва слышно скрипит под весом двух — и притягивает в объятия.       Не сопротивляется ему, доверчиво утыкается в плечо и закрывает глаза, ощущая успокаивающий аромат одеколона, без которого уже не представляет Шепса. Иногда шутит, что сначала в помещение заходит запах, а уже потом — тот, на кого его нанесли. Олег обычно фыркает, но всё равно улыбается. Он сколько угодно может притворяться, но оба знают: её дурацкие шутки ему заходят. «Залетают, как горячие пирожки», — обычно шутит она вдогонку, и Шепс окончательно сдаётся, начиная смеяться.       Они обнимаются долго. Сначала — сидя, пока не затекают спины и руки, потом — лёжа на смятой, никогда не застилаемой постели, и даже пофиг, что в уличной одежде. Сейчас не до соблюдения правил, которые с малых лет матушка усердно вбивала ей в голову, пока отец с не меньшим усердием вбивал в них свою любовь — кулаками.       А Олег любовь не вбивает. Он приручает и приучает, дозированно пускает её под кожу, даря свои объятия, пока широкими ладонями и окольцованными пальцами гладит по спине, лопаткам, состриженным до плеч волосам. Его любовь такая здоровая, и кажется неправильным, что он дарит её поломанной изнутри чернокнижнице, у которой за душой — и та продана — ничего нет, кроме неконтролируемого обожания, глупой ревности и желания единолично владеть Олежей.       Но Олег — не вещь. И тем более Олег не её. От этого тоскливо, и хочется сделать себе больно, чтобы перекрыть кричащие мысли. Но пока она в объятиях Шепса, тот не позволит этому случиться. Он же её грёбаный ангел-хранитель, выглядящий как искушение, как п и з д е ц. Поэтому ноль осуждения в адрес комментаторов под эдитами с Олегом. Ноль осуждения — лишь полное понимание. Ей тоже кажется, что медиум какой-то нереальный, слишком хорош для этого мира.       А вдруг он вообще глюк её умирающего разума? Может, та попытка была удачной, и теперь мозг очень долго умирает, напоследок вбрасывая такие видения?       — Ты громко думаешь, — Олег нарушает тишину. — И нет, я не глюк.       — Опять спросила это вслух?       — Ага.       — Ну, соррян, — хмыкает тихонько, а потом всё-таки отстраняется, чтобы заглянуть в серые глаза напротив, замечая, как меняется размер зрачка. — Но знай, ты был бы моим самым любимым глюком.       — Опять эти твои странные вбросы…       — Без них скучно.       — А с ними охереть как весело, — кивает Олег.       В ответ она лишь закатывает глаза, но улыбается и переворачивается на спину, продолжив жаться к Шепсу боком. Чувствовать тепло его тела — и плевать, что между ними слои одежды — всегда приятно и волнительно. Будто малолетка влюбилась. Хотя… её заскоки ничем от подростковых не отличаются.       Многое нужно сказать, к примеру, обычное «Спасибо» за то, что приехал, или «Без тебя я бы давно в окошко шагнула». Но о последнем лучше молчать, даже если парень сам догадывается. У неё ещё есть время, чтобы набраться смелости.       А пока…       Пока можно закрыть глаза и засыпать в ощущении безопасности, которое лишь с ним получает. И не думать, что наутро будет немного неловко. За свои детские попытки привлекать внимание, за свою неспособность дышать без этого парня.       Но если это единственный шанс держать его подальше от других, она продолжит им пользоваться, как бы по-детски это не выглядело.       Она любит, как может. По-другому её не научили.