замоскворечье

      Мышцы в низу живота ужасно ныли, и Дазая даже стало подташнивать, когда лифт начал подниматься. Он прижался спиной к зеркальной поверхности кабины, поджав дрожащие от смеха губы. Чуя, стоявший по другую сторону, скрестил руки на груди и старательно прожигал взглядом руку Осаму, лежащую на ручке ярко-розового чемодана, который тот позаимствовал у Идзуми. Между ними, выпрямившись по струнке, стояла администратор отеля, в который они заселялись, и Дазай был уверен, что лишь её присутствие мешает резкой встрече колена Накахары с его собственными рёбрами.       Это был довольно большой отель. Самый большой в Замоскворечье.       Трёхзвёздочный, правда, но Дазай не жаловался; в агентстве во время командировок им снимают самые дешёвые комнаты в гостевых домах. Там обычно пахнет старостью и рисовой пылью, а вместо кроватей на полах валяются изломанные татами.       Здесь же, в отеле российской сети «Cosmos», был огромный холл, в котором деловито кружили официально разодетые работники. Глядя на них, очень хотелось и самому причесаться да одежду наутюжить. Впрочем... Чуя, например, даже среди этой вылизанной картины выглядел прекрасно.       Весна в России была не такой душной, как в Японии, поэтому Дазаю повезло — Накахара снова надел эту белую футболку с великолепно растянутым воротником, обнажающим ключицы, укороченную кожаную куртку тёмно-бордового цвета и свободные чёрные джинсы. Чокер на его шее в сочетании с теперь заметными ключицами подчеркивал длинную жилистую шею, а волосы он собрал в пучок, но нужные прядки выпали и нашли свое идеальное место у лица, делая его черты ещё более тонкими и красивыми. Они поблескивали на солнце, то и дело заставляя Дазая либо отвернуться, либо в очередной раз бороться с желанием накрутить спиральку самого настоящего золота на палец. Осаму смотрел на него всю дорогу, смотрит сейчас и точно знает, что будет смотреть и дальше.       Всё в Чуе было идеально. Кроме его угрожающего взгляда, спровоцированного поведением Дазая за стойкой регистрации. Устрашающий огонь в чужих глазах не намекал, а кричал о том, что Осаму не стоило так громко смеяться над тем, как Чуя возился с переводчиком, пытаясь донести до администратора нужную информацию.       Накахара за эти десять минут покраснел так, что едва не слился со своей курткой; японский не знали администраторы, а английский не знали они сами.             Пришлось звонить Фёдору — и тот решил проблему достаточно быстро, на разговор с администратором по телефону ушло всего-то минуты три, но Чуя уже успел прикинуть, сколько будет стоить личный самолёт, если вдруг обратного рейса в Японию на сегодняшний же день не окажется.       Номер был просторным и красивым. Чуя, видимо, под впечатлением, даже не стал перерезать Дазаю горло в ту же секунду, как они остались наедине.       Осаму первым же делом ринулся в ванную:       — Чу-чу, смотри-смотри, тут унитазы без пультов управления!       Он проверил большое зеркало, прижав к нему палец, как видел в интернете. Осаму толком-то и не помнил, вообще-то, как в том видео определяли, просматривается ли зеркало, но… Если кто-то за ними и подглядывал, то наверняка перестал, увидев, что он, между прочим, об этом всём знает!       — Ты чё делаешь? — нахмурившись, спросил Чуя, зашедший в ванную в обнимку с кучей флакончиков разных средств. — И какого хера ты взял два шампуня?       — Если долго пользоваться одним, то появится перхоть! — Дазай развернулся к нему, натянув широкую улыбку. — Я просто проверял, не будут ли отвратительные русские извращенцы подсматривать за тем, как моется мой драгоценный Чуя. Я слышал, они любят смазли…       — Заткнись, — Чуя устало вздохнул, расставив средства на бортики ванны, и присел на свободный угол.       Комната небольшая, но красивая и функциональная: сама ванна была круглой и довольно глубокой, отделанной светлым деревом, под потолком висел тропический душ. Раковина была длинной, а зеркало над ней очень большим, с красивой подсветкой. Чуя опустил взгляд и впился пальцами в борты ванны чуть сильнее, невольно задумавшись о том, как они могут провести вечер здесь, но сразу откинул эти мысли.       — Ты ведёшь себя как еблан, — серьёзно сказал он, подняв на Осаму недовольный взгляд. — Крутись как хочешь, но в следующий раз, когда нужно будет контактировать с русскими, это будешь делать ты.       — А ты, наверное, будешь смеяться надо мной? — насмешливо склонив голову, спросил Дазай. — Чуя такой мстительный.       Накахара закатил глаза и нервно сморщился, когда один из флакончиков с шампунем упал, скатившись на дно ванны. Дазай подошел к нему, легонько коснулся плеч кончиками пальцев, а потом сжал, неотрывно глядя вниз, на недовольное лицо Чуи. К его огорчению, парень оставался таким же хмурым, а когда Осаму попытался протиснуть колено между его ног, тот крепко их сжал.       Для Чуи это нормально. Его раздражают любые изменения в планах, а в незнакомом месте, где он и так чувствует себя некомфортно, весомым нарушением были даже несколько лишних минут, потраченных у стойки регистрации. Ничего страшного — Осаму точно знал, что скоро Чуя втянется и ему здесь понравится. Таким образом они уже летали в Париж, Брюссель и Лондон.       — Что ещё делать с таким клоуном, как ты?       Осаму, вздохнув, в последний раз приятно сжал чужие плечи и, сменив серьёзную мину, резво вскочил к выходу из ванной. Чуя с усталым видом проводил его взглядом — за все часы перелёта ему так и не удалось поспать. Даже сейчас, когда он мог позволить себе летать в комфорте бизнес-класса, его самочувствие в самолётах не улучшилось.       Дазай внимательно осмотрел комнату, улыбаясь, как ребёнок. Ему всё нравилось; Чуя, в своём стиле, заранее забронировал самый подходящий для них номер. И небольшой столик был, и классное, наверняка мягкое кресло-мешок, и мини-бар, и кондиционер с ароматизатором, и плазма огромная прямо напротив кровати… Нет.              Кроватей. Двух.       Выражение лица Осаму переменилось так быстро и драматично, что лишь чудовище смогло бы не пустить слезу, увидев это. Улыбка будто перевернулась вниз, губы сами по себе надулись, в глазах появилось до смешного наивное непонимание. Такое искреннее, как у ребёнка, которому запретили карамельный попкорн. Почему его так несправедливо лишили любимой сласти?       Он всхлипнул, повернувшись к вернувшемуся из ванной Чуе.       — За что?              Чуя прыснул, прикрыв рот ладонью. Таким откровенно огорчённым Дазая увидеть получается крайне редко, и было вдвойне приятнее наблюдать такую реакцию на то, что Чуя всего лишь выбрал номер с двумя раздельными одноместными кроватями. По правде говоря, он и сам планировал их сдвинуть — не покупать номер с одноместной кроватью, будучи двумя парнями в великой и могучей, было советом Фёдора… Но теперь он подумает, стоит ли лишать себя такой роскоши, нарисованной на лице Осаму.              Накахара прижался плечом к арке, разделяющей прихожую и основную комнату, поднял руку, притворившись, что крайне заинтересованно разглядывает кольцо, ярко поблескивающее на среднем пальце. Провёл языком по зубам, пытаясь не заулыбаться слишком откровенно.              — Чуя.                    — А?              — Ты, наверное, забыл. Я же пью успокоительные и больше не пинаюсь во сне.              — Да нет, не забыл. Я же сам тебе трижды напоминал взять их с собой.              …и в итоге положил их в чемодан сам.              — Чуя.       — А?       Накахара всё же заулыбался, глянув на лицо Осаму. Он надул щёки и поджал губы, а тонкие брови нахмурились, драматично выгнувшись. Каким бы ценным ни был этот момент кристальной искренности на лице Осаму, Чуя никогда не мог держать марку долго — грудь невыносимо пекло желанием подойти и потрепать волосы.              — Зачем мне эти грёбаные таблетки, если я буду спать один? — Дазай кивнул в сторону кроватей. — Чуя! Где мои лебеди из полотенец и огромное одеяло с хрустящими от чистоты белыми простынями?              — Ну… Я тут подумал, в последнее время ты ведёшь себя так ужасно, что…              Закончить Чуя не успел; прервал брошенный в его лицо плащ Дазая, который, скинув его и закатав рукава рубашки, принялся сдвигать кровати.              На то, чтобы застелить две одноместные кровати, ушло около двадцати минут. Осаму старался изо всех сил, укладывая простыни в самых необычных позах, но в итоге решил постелить их горизонтально. Они едва покрыли середину кровати, а ближе к краю матрас остался голым.       Однако Дазай был решительно настроен, не желая чувствовать эту неприятную щель между своей и Чуи кроватями. Накахара немного поворчал, но в итоге согласился, что просить нормальную большую простынь было бы настоящей пыткой из-за трудностей с переводом.              Несколько часов они валялись на сделанной вручную двуспальной кровати, листая в ноутбуке те страницы о Москве, что можно было адекватно перевести на японский прямо в браузере. Особых планов на этот небольшой отпуск у них не было; они приехали, чтобы повидаться с вернувшимися сюда Фёдором и Николаем, но встреча состоится лишь ночью — сегодня днём оба на работе.       Глаза разбегались.       Москва была огромным и интересным городом, столицей страны с совершенно другим менталитетом и культурой, посмотреть хотелось всё.              Здравый рассудок кричал, что отдаляться от отеля стоит в пределах разумного, поэтому, отложив все поездки на те дни, когда к ним присоединятся друзья, они вышли из отеля с намерением пройтись пешком и просто посмотреть район. Работающий в event-агентстве Николай активно предлагал найти агента, знающего японский, но они отказались; последнее время оба много работали, и было в каком-то смысле приятно побыть только вдвоём, неспешно пройтись, пялясь на странные граффити и дома с трещинами, от которых Чуя каждый раз пытался поскорее отдалиться на безопасное расстояние.              Темнеть начало довольно быстро, но с наступлением темноты прогулка стала только интереснее.       С горем пополам, на чистом энтузиазме и харизме у Дазая вышло купить две варёных кукурузы и один на двоих стаканчик странной жижи, по виду и вкусу которой никто так и не понял, чем она на самом деле являлась. Набережная оказалась приятным местом; всё здесь было не так аккуратно, как в Йокогаме, но оттого пространство казалось более живым, а воздух — приятным.              Чуя немного расслабился. Ему нравились новые места, и он ненавидел собственную реакцию на такой стресс, как перелёты. В конце концов, это переживает огромное количество людей, и переживает нормально, но… Это было лишним поводом быть благодарным Дазаю за то, что он знает Чую как свои пять пальцев и этими знаниями умело пользуется.       Он с улыбкой наблюдал за тем, с каким восторгом Осаму осматривал каждый памятник, статую, экспонат; пихнув Чуе свою кукурузу на палочке, он перегнулся через ограждение и уставился в воду. Она была обычной, ничего красивого или примечательного, но когда обычно тёмные глаза заискрились, Чуя точно знал, что сейчас будет ненавистное ему «а ты в курсе?».       — Чу-чу, а ты в курсе, что длины московских водопроводов хватит, чтобы проложить трубы до границ Уругвая?       Чуя в ответ лишь утвердительно качнул головой. Конечно, на самом деле он не был в курсе.       Почти никогда не знал ничего из того, что шло после «а ты в курсе?», поэтому поначалу ненавидел эту фразочку и, услышав её, делал вид, что Дазая не существует, но очень скоро он влюбился в эти слова. Стоило лишь разок пренебречь собственной стратегией и посмотреть на Дазая.       С тех пор Чуя в такие моменты всегда внимательно следил за выражением лица Осаму, стараясь не упустить ни единой эмоции.       Он особенно любил моменты, когда тот задумчиво всматривался в то, о чём только что рассказал какой-то неожиданный факт; он поджимал губы и проводил кончиками пальцев по подбородку, а потом зарывался ими в волосы, откидывая назад челку.       В такие моменты Чую накрывало немыслимым теплом от мысли о том, какой Дазай особенный. Он часто задумывался о том, что творится в его голове, — и всё было о-со-бен-ным. Взгляд Чуи каждый раз был полон любви и готовности грызть землю зубами, лишь бы Осаму мог и дальше думать о чём-то отрешённом, не погружаясь в преследующие его всю жизнь страшные мысли.       Чуе, сквозь годы, всё ещё было до мурашек интересно наблюдать за Дазаем. Он хотел бы смотреть на него в каждой вселенной, в любой роли и городе.       — О, — Осаму остановился около какой-то полуразрушенной стены, когда они возвращались в отель. — Дай телефон?       Накахара вскинул брови, но достал телефон из кармана и вложил в протянутую ладонь. Жест уже привычный; Осаму упрямо не желал менять полуразваленную раскладушку, купленную в йокогамском метро кучу лет назад, поэтому благами цивилизации наслаждался с помощью телефона Чуи, стоящего не менее двух зарплат детектива. Быстро введя код-пароль, Дазай открыл переводчик и навёл камеру на примечательно аккуратно оформленную надпись на стене, в низу которой был QR-код. Переводчик быстро прогрузился и выдал текст, кончающийся синей ссылкой, на которую Осаму рефлекторно тыкнул, и…       — Ой-ой!       — Блять?       — Так это ж наркошоп…       Чуя фыркнул, выхватив из чужих рук свой телефон, и пихнул Дазая плечом, быстро зашагав вперёд, чтобы тот не увидел, с какой широкой улыбкой он закрывает страницу браузера с огромной надписью:

«СИСЬКИ!

там,

А СТАФФ — ТУТ»

      Ближе к полуночи они встретились с друзьями в заведении прямо напротив отеля.       Это был молодежный бар, цены на алкоголь в котором неприятно удивили Чую, упорно пытавшего Николая, чтобы тот вычитал в меню хоть что-то, стоящее дороже трёхсот рублей. Но всё было тщетно, поэтому Чуе пришлось выпить фужер отвратительного вина, воняющего тухлятиной, только для того, чтобы запить пасту со свернувшимися комками сливок.       Осаму же заказал десять коктейлей и глотал их на пару с Федором, жалующимся на кучу свалившейся на голову работы; половина его студентов провалила экзамен, и теперь ему нужен был совет, что с этим делать, но когда Николай предложил поставить хотя бы несколько автоматов, Достоевский схватился за сердце.       Бар был в некотором роде довольно-таки атмосферным: выцветшие плакаты на стенах, которые пачкали одежду побелкой, если к ним прислониться плечом, мебель в абсолютно разных стилях, которая наверняка была где-то найдена или куплена с рук. Воняло куревом, которое пытались запшикать дешёвым освежителем, и сладким спиртом. Освещение было жутко неприятным, тусклым настолько, что голова заболела почти моментально, меню пришлось подсвечивать фонариком на телефоне, чтобы увидеть хоть что-то, и вскоре оно сменилось мигающими разноцветным светом софитами и танцующими лазерами.       Гоголь часто подскакивал, слыша знакомые песни, а Фёдор, встречаясь взглядами с непонимающими ничего Чуей и Дазаем, хватал своего парня за шкирку и тыкал пальцем в его футболку с принтом разных рок-групп:       — Это «Король и шут», — Фёдор звучал лишь немного пьяно, — слышите? Песня про то, как мужик скормил свою жену тем, с кем она ему изменяла.       — Ели мясо мужики-и-и, пивом запива-а-а-а-ли! — подпевал Гоголь.       Эти двое, в основном, были друзьями Осаму, и обстановка здесь была не по душе Чуе. Однако мешать веселью Дазая не хотелось, а сидеть в отеле не было желания. Поэтому, когда они с Николаем возвращались из курилки, Накахара сказал ему, что пойдёт к бару. Хотелось бы съесть что-нибудь вкусное, но доверять своему желудку ещё одно блюдо местной кухни он не был готов. Поэтому решил купить простое мороженое в баре. Он молча ткнул пальцем в клубничное, нарисованное в меню, протянул деньги, и бармен, кивнув, направился к морозилке.                    Иногда Чуя, поневоле оставшись единственным трезвым человеком в компании, оборачивался, чтобы найти взглядом остальных. Они бурно обсуждали что-то за столиком, но Дазай каждый раз встречал взгляд Чуи и радостно махал ему рукой или очаровательно подмигивал, заставляя неосознанно улыбаться в ответ. Потом Осаму и Фёдор ушли на танцпол; заиграла песня, которая очень уж понравилась им двоим. Николай, посмеявшись с набора нервных дёрганий с претензией на танец от Дазая и коллекции покачиваний тела туда-сюда с разной амплитудой от Достоевского, подошёл к Чуе.              Он уселся за барную стойку рядом и едва успел открыть рот, как к ним подсел в стельку пьяный парень. Как живущий в России уже не первый год молодой человек, имеющий длинные волосы, Николай сразу определил, к чему это должно привести.       — Эй, рыжий, м-м, — промямлил парень, приземлившийся рядом с Чуей.       Он упёрся локтем в стойку, подпёр рукой шатающуюся голову. Накахара сморщился от вони дешёвых духов, смешанных с таким же дешёвым алкоголем, и с немым вопросом повернулся к Николаю. Тот моментально спохватился, выглянув из-за его плеча:       — Он по-русски не понимает! Он с Йокогамы, — Гоголь вздохнул, когда парень непонимающе глянул на него. — Ну, Япония. Охаё, они-сан, лосось, аниме...       — А-а-а… ну, — молодой человек пьяно улыбнулся. — Тогда… Как там… Ар ю гайс, ар педикс, ну, пидорс..?       — Фэгготс, — издевательски улыбнувшись, подсказал Гоголь.       — Точня-я-як! — подняв указательный палец, пьяный парень закивал. — Ну так это… Да? Или вам парикмахера п-подогнать…       Чуя, тяжело вздохнув, повернулся к Гоголю. Он не понимал ни слова, но чувствовал, что ничего хорошего появление этого парня за собой нести не могло.       — Чё ему надо?       — Спрашивает, пидоры ли мы.       Накахара нахмурился, удивлённо выгнув брови. Он, конечно, слышал всякое о представителях мужского населения России, но чтобы прям так сразу… Чуя качнул бёдрами, развернувшись на барном стуле к пьяному парню, с жалостью оглядел его; студент, наверное, — совсем ещё хиленький. Вздохнув, он склонился ближе к Николаю.       — И почему он это спрашивает?       — У нас длинные волосы, — Гоголь пожал плечами, будто это было будничным делом.       — А, — Накахара улыбнулся, присвистнув. — Так ты скажи, что я сейчас ему ебло снесу.       Чуя обернулся, чтобы глянуть на Осаму, зажигающего под женскую песню о том, как какой-то «мальчик поплыл, мальчик попал» — так ему объяснил Николай ещё час назад, когда Накахара поинтересовался, что это за песня такая, которую крутят восьмой раз и каждый из них на танцпол выбегает куча девчонок…       …и его парень.       Гоголь снова непринужденно кивнул и принялся отставлять подальше стаканы и вазочку, в которой тоскливо таяло уже забытое мороженое Чуи. Заботливо избавив бар от незапланированных убытков, Николай снова перегнулся через плечо Накахары к уже засыпающему парню, потрепал того за волосы.       — Извини, брат, тебе сейчас ебло сносить будут.       Где-то между разбитым Чуей лицом незнакомца и обменянной на рубашку Осаму у какого-то мужчины футболкой с надписью «Я русский!» было выпито две бутылки шампанского, а на третьей Гоголь сгрёб Фёдора, кляксой размазавшегося по столику, приговаривая что-то строго-насмешливое о том, как тот завтра снова отменит очную лекцию у учеников и залепит камеру на ноутбуке пластырем, удивившись: «Уважаемые студенты, к сожалению, я сегодня без камеры. Наверное, вода попала».       Оказалось, что когда выходишь из бара в Замоскворечье позже трёх часов утра — всем уже всё равно, делаешь ли ты это в гейскую обнимку со своим парнем; отличить тех, кто благородно тащит на себе ношу барменской зарплаты, от геев было невозможно. Поэтому, попрощавшись с друзьями, Дазай подошел к курящему за углом Чуе и устало положил голову тому на макушку. Николай, запихнув Достоевского в такси, последний раз обернулся к ним и помахал рукой.       Они встретятся снова уже завтра. Гоголь запланировал какой-то громадный маршрут, ради которого придется проснуться в шесть утра. Николай приедет за ними прямо к отелю, чтобы позавтракать в отличном ресторане неподалёку, а потом, отведя две лекции, к ним присоединится и Федор.       Планы, конечно, были грандиозными, но Чуе одного лишь взгляда на Дазая и Достоевского хватило, чтобы понять, что завтракать он будет в полном одиночестве каким-нибудь батончиком из автомата в холле отеля или, если наберётся смелости и желания снова краснеть от непонимания чужого языка, то заявится поглазеть на местный шведский стол.       — Понравилось всё? — тихо спросил Чуя, потрепав волосы Дазая.       Тот закивал, улыбнувшись, и прикрыл глаза, ластясь к чужой руке.       — Больше всего понравился крутой Чуя, брутально сидящий поодаль ото всех за барной стойкой.       Голос Осаму от спиртного стал бархатным, а тон непривычно расслабленным. Чуя, потушив сигарету, бросил её в стоящую рядом урну и быстро чмокнул Дазая в висок, притянув к себе за волосы, пока поблизости никого не было.       — Я мороженое клубничное жевал, — усмехнувшись, сказал он. — Ничего брутального.       — Ага-а, — Осаму улыбнулся и опустил ладонь, лежавшую на плече Чуи, ниже по его спине, — …и разбил нос какому-то мужику.       — Это уже мелочи, — Чуя закатил глаза и больно шлепнул Дазая по руке за секунду до того, как ладонь опустилась бы на его задницу. — Пошли.       По дороге в отель Осаму запинался о свои же ноги. Выпил он не настолько много, да и толерантность к алкоголю у него ещё с шестнадцати лет неплохая выработалась, но мешать его с таблетками для спокойного сна было идеей действительно нехорошей; поэтому Чуя хмурился, постоянно спрашивая, нормально ли он себя чувствует. Ответ каждый раз был один: «Превосходо-о-одно!».              На улице понемногу начинало светать, и рассветы в Москве оказались действительно красивыми. Небо было настолько малиновым, что Чуя начал жалеть о недоеденном мороженном. Людей на улице — по пальцам сосчитать можно, и было бы так хорошо сейчас забраться на крышу какого-нибудь дома или спуститься к воде на набережной, но состояние Осаму позволяло лишь доползти до номера, и то с трудом.              Прикладывая ключ-карту к сканеру на двери, Чуя понял, что винить нужно не столько алкоголь, сколько актерскую игру самого Осаму; он, обхватив плечо Накахары, полпути притворялся почти спящим, но частенько поглядывал на него одним глазом, чтобы рассмотреть недовольное лицо. Надо же — не на пол, не под ноги ведь смотрит, а в лицо чужое. Вот что действительно важнее собственной безопасности и сохранности и так сбитых от падений во время танцев с Федором коленей.              Нырнув в номер, Накахара стянул с плеч Дазая криво завязанный на пояс, но не застегнутый на пуговицы плащ и повесил на крючок. Успел, быстро среагировав, схватить Осаму за талию и удержать, когда тот шатнулся, наклонившись, чтоб разуться. Вздохнув, недовольно качнул головой и свободной рукой снял свою куртку. Скинул обувь, аккуратно задвинув её под полочку, и уставился на так и не разогнувшегося Дазая. Погладил изгиб тонкой талии большим пальцем, прижав ближе к себе.       — Ты там живой?       — Ага… — Чуя немного нагнулся, чтобы взглянуть на Осаму, но тот быстро выпрямился. — Не ругайся, но я, кажется, на мину наступил.       — Мину?       — В дерьмо собачье вляпался…       Накахара понимающе хмыкнул.       — В России с этим проблемы, — он кивнул, опустив и вторую руку на талию Дазая. — А я думал, это от тебя так воняет.       — Ты помнишь, что я твоими духами пользуюсь? — Дазай повернул голову, глянув на Чую за своё плечо.       Его щёки порозовели из-за ночного мороза, и Чуя не удержался от того, чтобы быстро чмокнуть левую. Дазай довольно хмыкнул, а Чуя не отстранился; лишь прижался сильнее и потерся кончиком носа о его прохладную кожу, потом зарылся лицом в растрёпанные волосы. Сжал пальцы крепче на его талии, сцепив руки, и вспомнил, что Осаму был в одной из его собственных красивых рубашек, а не в странного качества футболке с русской надписью.              — Где рубашка?       — Пришлось отдать её тому мужчине, у которого я одолжил эту прекрасную футболку.       Чуя цокнул языком.       — Футболка размера на четыре больше тебя. Зачем ему твоя рубашка?       Осаму пожал плечами, а потом откинул голову на плечо Чуи и поцеловал куда-то под челюстью. Завёл руку за спину, положил на бедро Накахары, прижав ближе к себе, и неловко вильнул задницей, заставив своего парня звонко засмеяться.       — Какие движения! — Чуя заулыбался, опустив руки на бёдра Осаму. — Что, второе дыхание открылось? Ты ж ходить не мог.       — Тебе нравится? — бодро спросил он. — Это я у девочек в баре подглядел, они со своими мужиками все так танцуют.       — На девчонок в барах засматриваешься? — Чуя спросил в шутку, но тон стал серьезным. — Неплохо для пьяной балерины на пенсии.       — Это всё потому что Чуя ниже меня, — Дазай притворно надулся и развернулся, обернув руки вокруг чужой шеи. Чмокнул в открытые губы и пьяно засмотрелся в глаза. — У тех девочек мужчины были выше.       — Там и девочки — девочки, а не высоченные шпалы.       Накахара пропустил мимо ушей очередную шутку про рост, опустив руки на поясницу Осаму и позволив ему повиснуть на себе. Тот уткнулся ему в шею и прижался губами туда, где чувствовался пульс. Чуе моментально стало горячо. Он подхватил его, позволив сжать ноги вокруг своей талии, и быстро донёс до кровати. Сбросив ношу на расстеленный заранее плед, он залюбовался видом: Дазай ещё сильнее покраснел, его волосы разбросались по кровати, а длинные ресницы затрепетали. Всё было идеально — только вот губы всё ещё не зацелованные.       — Ты здесь спать в этой футболке не будешь, — предупредил он, склонившись над кроватью. Чуя расставил руки по обе стороны от Дазая и ахнул, когда тот потянул его на себя. — Помойся, бля.       — Рисовая водка поприятнее русской, — сказал Дазай, вдохнув ароматы чужой футболки. — Я такой пьяный… сними это с меня, Чу-чу.       Чуя закатил глаза, снова приподнявшись над ним.       — Не прокатит, очень тупо было.       — Но Чу-у-уя… — он хныкнул. — Лениво…       — Могу предложить отодвинуть кровати обратно, тогда можешь спать так.       — НЕТ! — Дазай резко отказался и приподнялся на локтях, со страдальческим лицом подцепив пальцами край футболки. — Знаешь, это очень плохо, что ты больше не хочешь меня раздевать. Обычно так и начинают рушиться семьи…       Накахара склонил голову вбок, усевшись на колени страдальца. Умение Осаму корчить рожи с годами лишь прогрессировало, поэтому сейчас он выглядел так, будто его отправили на каторгу, а не попросили избавиться от зловонной футболки какого-то случайного толстого пьянчуги из задрипанного бара. Когда футболка была снята, Чуя перехватил её, скомкал и с усердием бросил как можно дальше от кроватей: спать и дышать этой отравой не хотелось.              — Я не не хочу, — он улыбнулся, коснувшись кончиками пальцев большого шрама на ребрах Дазая. — Если бы ты остался в моей шедеврально пахнущей рубашке за двадцать пять, блять, тысяч йен, то лежал бы здесь уже совсем без всего.       Дазай бесстыдно прижался ближе, быстро запустил руки под чужую футболку и провел холодными ладонями до лопаток, заставив вздрогнуть и выгнуться ближе. Уткнулся носом в ямку между ключиц и вдохнул запах любимых духов, прикрыв глаза. Ему всегда хотелось впитать всего Чую в себя; он такой невозможно нежный, сильный, вкусно пахнет и прекрасно выглядит. Осаму определенно выиграл какую-то лотерею, раз что-то подобное Чуе вообще позволяет ему, пьяному и глупому, трогать себя.       Осаму всегда старался концентрироваться в такие моменты, но сейчас немного забылся и как-то неосознанно провел губами вдоль его ключицы. Чуя вздрогнул и сжал плечо Дазая, но от себя не отодвинул, и очень скоро он добрался до его губ; Осаму прижал ладони к чужим щекам и приблизился, потёрся кончиком носа о его, чтоб подначить Чую поцеловать первым, и добился своего: Накахара, обхватив его горло длинными пальцами, притянул к себе и накрыл губы поцелуем.       Это нежное, едва ощутимое и в то же время пронизывающее всё тело прикосновение, сначала просто тёплое, но уже через секунду ставшее горячим и влажным. Дазай, прикрыв глаза, глупо тянулся за Чуей каждый раз, когда тот хотел отстраниться, в итоге зарывшись пальцами в его волосы, чтобы удерживать. Накахара недовольно промычал, но сдался; ничего такого он сегодня не планировал, но Осаму был особо настойчивым и безумно красивым.       — Чуя, — оторвавшись от его губ, прошептал Дазай. Он, не желая отдаляться ни на секунду, оставлял мягкие поцелуи вдоль челюсти Чуи. — Давай займемся сексом. Пожалуйста?       Накахара едва не поперхнулся воздухом. Они вместе не один год, и Осаму — сам по себе в этом плане человек откровенный, всегда говоривший о том, чего хотел, но сейчас, когда он был таким расслабленным и пьяным, с легкой головой и одним лишь Чуей в мыслях, это было слишком ошеломляюще хорошо. А это «пожалуйста» в конце? Чуя не был уверен, что это не было чем-то продуманным, потому что звучало слишком великолепно, чтобы быть незапланированным ходом. Из ступора и размышлений его вывело ещё одно хриплое «пожалуйста» и тяжелый выдох прямо под его ухом.       — Ты только что едва ноги переставлял.       Чуя сам не понимал, зачем протестовал, ведь очевидно хотел этого не меньше, но сказать что-то такое казалось необходимым.       — Ты же сам сказал, второе дыхание открылось...       Осаму провёл кончиком носа по шее Чуи, заставив того снова вздрогнуть, а потом скользнул ладонью под его футболку. Рука, согретая теплом его же тела, медленно прошлась по боку. Кончики пальцев легонько заиграли вверх по ребрам, остановившись на груди, мягко сжали. Чуя горячо выдохнул, уткнувшись в волосы Дазая, его ноги рефлекторно сжались вокруг бедер Дазая.       — Я не...       — Не гей? Да-да, мы это проходили, гей тот, кто подставляет задницу, поэтому я...       — Н-нет, идиот, — Чуя нахмурился, дал Дазаю лёгкий подзатыльник и засмеялся. — Я ни смазку, ни презервативы не взял.       Осаму остановился и поднял на него шокированный взгляд. Его лицо снова приобрело это невинное выражение, которое превращало Чую в безмолвного идиота.       — Так ты правда хотел спать отдельно?       — Нет, — Чуя закатил глаза и обхватил ладонями его лицо. — Просто со всем этим твои таблетки бы не влезли в аптечку.       — Почему не положил не в аптечку? В любой отдел чемодана, Чуя.       — Потому что у всего должно быть своё место, — он вздохнул, а Дазай откинулся назад, уперевшись заведёнными за спину руками в кровать. — Да не дуй ты щеки, бля, нормально всё.       Чуя прикусил губу, опустив руки на ремень Дазая. Пока тот корчил обиженную рожу, он быстро расстегнул его брюки и поднял взгляд к его лицу; Осаму, продолжая делать вид, что белый потолок стал крайне интересным для наблюдения, специально не приподнялся, не позволив снять их. Накахара усмехнулся и, быстро стянув с себя футболку, моментально вернул внимание детектива к себе, а сам запустил руку в его расстёгнутые брюки, прикасаясь к члену через ткань белья. Чуя с нажимом провел двумя пальцами по всей длине, заставив Осаму заерзать.       — З-зачем, мы же не можем...       Осаму шумно втянул воздух сквозь зубы.       — Всё нормально, — Чуя мягко поцеловал его в висок. — Вспомним молодость, — он тихо засмеялся. — Подрочим. Вместе.       У Дазая в голове стало совсем уж туманно, перед глазами всё расплылось. От слов и действий Чуи низ живота напрягся так сильно, что Осаму хныкнул, толкнувшись навстречу ласкающей руке. Несколько секунд на то, чтобы соскрести себя, растёкшегося по матрасу под горячими касаниями Чуи, — и он подхватил его под бёдра, уложив на кровать, а сам, скинув и отшвырнув свои брюки вместе с бельём, уселся сверху. Накахара довольно заулыбался и потянулся к лицу оседлавшего его парня, но тот клацнул зубами прямо около его пальцев, и руку под звуки мягкого смеха пришлось отдёрнуть.       Осаму наклонился над Чуей, скользнул языком меж приоткрытых в поиске воздуха губ. Ладони Накахары двинулись по бёдрам Дазая вверх и остановились у самого низа живота. Кожу обожгло чужим жаром, и он тихо заскулил; Осаму снова убрал ладонь, потянувшуюся к его члену, и заулыбался в поцелуй. Успевший нахмуриться Чуя тут же расслабился. Больше всего на свете он любил чувствовать искреннюю, несдержанную улыбку Осаму собственными губами. Ощущать, что ему настолько хорошо, что улыбаться хочется здесь и сейчас.       — Ещё раз уберешь мои руки и я тебя заломаю нахуй, — отстранившись, прошипел Чуя.       — Я тебя тоже люблю.       — Я заметил.       Осаму откинулся назад, уперевшись ладонями в колени Чуи. Он сильнее раздвинул ноги, когда длинные пальцы обвились вокруг его члена и осторожно задвигались. Он пробормотал что-то неразборчивое и прикрыл глаза, медленно задвигав бёдрами так, чтобы подстроиться под ритм ласкающей руки. Чуя крепко прикусил губу, зацеловывая всё его тело одним лишь взглядом. Он следил за тем, как с каждым толчком в его сжатую руку мышцы в низу живота Осаму напрягались и расслаблялись, а бёдра заметно дрожали. Дазай кусал губы, но всё равно улыбался, неотрывно смотря вниз.       Осаму был таким восхитительно открытым для него, не стесняясь показывал не только своё тело, но и уязвимость, и удовольствие, которое он ему приносит. Чуе казалось, что его сердце когда-нибудь остановится от этого вида; он такой красивый, чувственный и чувствительный, отдается сам и берет всё, что ему нужно, от Чуи.       — Стой, Чуя...       Чуя послушно остановился и помог Дазаю снять и свою одежду — получилось, правда, только спустить штаны с трусами до колен, но и этого сейчас было достаточно. Осаму облизнулся, провел намокшими ладонями по бёдрам Накахары, поднялся выше, до красивых изгибов мышц живота. Осаму любил рассматривать свои руки на Чуе; замотанные в бинты, такие худые-косые, они смотрелись очень неправильно на таком идеальном теле, но это была его самая любимая несправедливость. Такая, которой хочется наслаждаться с нескрываемым злорадством.       Осаму опустил бёдра, вплотную прижавшись к Чуе. Мягко поцеловал в ключицу и, когда чужие нетерпеливые руки опустились на его поясницу в попытке притянуть к себе, двинулся навстречу. Чуя сипло выругался, когда член Дазая скользнул по его, и переместил одну руку в его волосы, чтобы, грубо дёрнув, снова поцеловать его; движения стали настойчивее, между телами не осталось никакого пространства. Мурашки разбежались по всему телу, а в местах, где они касались друг друга, жгло настоящим огнём.       Осаму отстранился, чтобы глянуть на Чую, и в тусклом свете их номера замыленному взгляду Накахары его глаза показались абсолютно чёрными. Затягивающей, очаровательной бездной для него одного.       — В-вот и смазка не нужна... оказывается, — хихикнув, пробормотал Осаму. — Боже, Чуя...       — Ага... — он ответил, невидящим взглядом обведя талию, на которую крепко легли его ладони. — Потому что ты течёшь, как школьницы с кейпопа.       Осаму на секунду остановился, глянув на Чую, а потом звонко засмеялся. Накахара и сам заулыбался почти виновато, понимая, какой момент только что испортил.       — Если это была попытка в грязные разговорчики, то...       — З-заткнись...       Брови Чуи изогнулись, когда в низу живота стало почти невыносимо жарко. Он приподнялся на одном локте, выгнувшись над кроватью, и протянул руку, плотно обхватив член Дазая и свой вместе. Осаму громко ахнул и задвигался быстрее, подстраиваясь под рваные движения Чуи; оба смотрели на то, с какой легкостью их члены скользят друг по другу, создавая такое восхитительно-горячее трение. Накахара немного двигал рукой, усиливая ощущения, и Дазай, зажмурившись, схватился за его запястье, подначивая делать это быстрее.              Мысли были совершенно пустыми. Всё, о чём мог думать Чуя, — это горячий и твёрдый, пульсирующий член его партнёра, который без устали хныкал и скулил, прося большего. Всё, чего хотел Дазай, — это получить больше от Чуи. И это было намного больше, чем могли выдержать его моральные силы. Он осторожно толкнул Осаму, опрокинув его на спину, и устроился между его ног. Вернув руку на прежнее место, он сжал скулы Дазая другой и, не теряя времени, прильнул к его губам в нежном, но настойчивом и горячем поцелуе. Они с жадностью целовались, крепко обнимая друг друга, прижимая губы так сильно, что их начало щипать. Осаму страстно вылизывал рот Чуи, пока тот, втягивая щеки, нежно посасывал его язык.              Внизу стало совсем горячо и влажно, каждое движение Чуи сопровождалось характерным звуком, от которого голова кружилась ещё сильнее. Осаму плотно обхватывал ногами его бёдра, пытаясь прижать ближе, урвать больше, и, когда Чуя сильнее наклонился к нему, давление на их члены усилилось, и Дазай сцепил зубы, слепо глядя в лицо Накахары перед собой. Он гладил его щёки большими пальцами, дышал одним воздухом с тем, кого так сильно любит, с которым ему так восхитительно прямо сейчас. Он прикусил губу, слова с трудом прорвались сквозь ком в горле:       — Блять, — он выругался абсолютно не в своем стиле, на секунду захлебнувшись воздухом. — А-ахуенно... Так хорошо, Чуя...       Ресницы Чуи задрожали сильнее, отбросив тень на покрасневшие щеки. Он прижался лбом ко лбу Дазая, задвигался быстрее, чувствуя, как член Осаму в его руке дернулся.       — Я так люблю тебя, — он прошептал невнятно. — Ты такой красивый, мой...       Он прервался, в горле сильно запершило прежде чем он успел придумать хоть какое-то ласковое прозвище для Дазая.       — Твой, — он кивнул с такой знакомой дразнящей улыбкой, и Чуя подхватил его ногу под коленом, закинув себе на плечо. — Д-да, точ-чно твой...       Уткнувшись в изгиб шеи Осаму, Чуя оставил на чувствительной коже несколько укусов и сменяющих их нежных поцелуев. Дазай охотно подставлялся под всё, что ему предлагал Чуя; даже пистолет к виску сейчас не стал бы исключением. Он так сильно доверялся и доверял, так иррационально желал быть как можно ближе, влезть под кожу, поменяться шрамами, потому что даже они на нём были до зависти идеальными.       Осаму приоткрыл рот, когда Чуя снова поравнялся с ним лицом. Большим пальцем он обвел головку его члена, потер уретру и снова задвигался. Дазай захрипел и сжался, расфокусированно глядя на его губы; так он снова выглядел наивным, глупым, рассеянным и пьяным, отчего у Чуи в груди разливался самый сладкий и горячий мед. Обхватив его щеку, он прижался открытыми губами к его и через несколько толчков почувствовал, как со сдавленным тонким стоном Осаму кончил, вжавшись в матрас. Накахара заулыбался, неотрывно смотря на изнеженное до боли приятными ощущениями лицо Дазая, и плавно качнул бедрами ещё несколько раз, вздрогнув от собственного оргазма.       Он уткнулся лицом в волосы Осаму, свалившись на него без сил, и...       — Блять! Я же говорил их не сдвигать!       Чуя склонился над разъехавшимися кроватями, в дыру меж которыми вниз головой рухнул Осаму.