Это звёзды падают с неба окурками с верхних этажей

      Той зимой нам было по семнадцать лет. Ну, мы так всем говорили — по правде же, он был на год младше, хотя учился в моей параллели. Мы вместе готовились к экзаменам и боялись упустить последние месяцы детства, изо всех сил стараясь успеть выполнить пункты из нашего списка.

***

      Он принёс этот список одним дождливым утром в конце октября. Я всегда приходил в школу за сорок минут до начала уроков: с начала осени мы жили за городом, и отец подвозил меня перед работой. Антон тоже начал приходить раньше, приносил печенье, которое пёк со своей сестрой, тихо сидел рядом, повторяя домашку, рисовал в своём потрёпанном блокноте, пытался пригладить вихрушки карамельных волос, чтобы не торчали во все стороны. И всегда доставал из рюкзака две пачки персикового сока, протягивая мне одну из них. В эти моменты мы почему-то молчали, а разговаривать начинали, когда приходили другие дети и школа постепенно оживала.       Мальчишка влетел персиковым вихрем в раздевалку старшеклассников, когда я зашнуровывал любимые чёрные кеды, молча кинул пакет со сменкой на деревянную скамейку, стянул с острых плеч промокшую сиреневую ветровку, за которую однажды отхватил от группки местных гопников, и занырнул почти с головой в свой рюкзак, через несколько секунд доставая из него сложенный вчетверо немного мятый листок. На нём были круглые следы от чашки с чаем и несколько капелек крови. Я опустил вопросительный взгляд (он как раз сел зашнуровывать свои сменные кроссовки), в ответ лишь пожали плечами — опять из носа. В последнее время я часто замечал маленькие кровавые пятнышки на его светлых толстовках или видел во время урока, как его хрупкая фигурка пробегает мимо открытой двери с чуть запрокинутой головой и зажатым носом. Но Антон не говорил о том, что с ним происходит, а я не спрашивал, считая, что не имею на это права. Так вот, весь альбомный лист был исписан его красивым ровным почерком и разделён на пункты. Пробежавшись глазами по первым строчкам, я непонимающе нахмурил брови, но уже знал — я в деле.       Уже позже, когда раздевалка наполнилась гомоном и копошением учащихся, Антон отложил в сторону учебник по литературе и повернулся ко мне.       — У нас контрольная сегодня, не ухмыляйся. К тому же, мне ещё ЕГЭ сдавать, — на моём плече мягко пристроилась кудрявая голова. Совсем слабый и нежный запах персиков забрался в лёгкие. — Сестра говорит, я должен над учебниками сидеть не разгибаясь. Ругается, что постоянно с тобой гуляю после занятий.       — У тебя котелок и так работает круглосуточно. Мне кажется, ты даже во сне пробники прорешиваешь.       — Арс, это ты у нас умный что пиздец, подышал над стопкой учебников и уже всё понял. А мне нужно много работать, чтобы в голове хоть что-то было, — он сжал мою руку в своих холодных пальчиках, когда я протестующе открыл рот. — Я размышлял о твоих словах вчера! — выпалил, чтобы отвлечь меня от спора, и я прижался щекой к его мягким волосам. — Тоже буду подавать доки в Петербург. Если пройду на бюджет, поеду с тобой.       Под рёбрами что-то затрепыхалось, заставляя меня прятать счастливую улыбку в чужих кудряшках.       — Что за список ты мне дал?       — Почитай. Это список дел счастливого детства. Нам нужно выполнить все пункты до конца одиннадцатого класса.       — Там был пункт «Кататься на карусели до тех пор, пока не стошнит». У тебя специфичные представления о счастливом детстве.       — Я долго выбирал между каруселью и тем, чтобы упиться колой до рвоты.       — Что у тебя в голове? — я неосознанно потёрся щекой об Антошины кудряшки, не желая расставаться на целый урок.

***

      В его голове было много мусора: ноты старой, давно позабытой песни про двух влюблённых, которую он наигрывал на укулеле; обрывки странных фраз, которыми он швырял в мою душу, когда я этого не ждал; схема журавлика из белоснежной бумаги, которого мы собирали в ноябре в том грязном сыром подъезде; названия цветов на латыни, которыми он подписывал мои руки на общих дополнительных по математике; имена всех уличных котов, сбегавшихся на его голос, когда мы приходили за гаражи кормить их… Я мог бы перечислять бесконечно и называть это глупостями, но это было то, что заставляло моё сердце вдруг замирать рядом с ним.       Как глупо и немного нелепо: мы десять лет учились в одной школе, проходили мимо, даже не здороваясь, и не подозревали, что рядом — только руку протяни и дотронься до тоненького запястья в очереди в раздевалку — ходит человек, которого ты всю свою недолгую жизнь искал.       Был лишь один день, когда судьба подкинула нам шанс начать общение пораньше. Мы учились в девятом классе, когда в начале осени погибли его родители. Антону рассказала об этом их классная руководительница — совсем молодая, почти юная, тоненькая и высокая рыжеволосая девушка с зелёными задумчивыми глазами — во время большой перемены. Я тогда сидел в их классе, обсуждая с Ирой сценарий школьной пьесы. Антона подозвали к учительскому столу, и я невольно проследил за его светлой фигурой, медленно проходящей между рядами парт. Я не слышал, что ему говорят, но видел, как мальчик побледнел, а можжевеловые глаза стали вдруг серыми. Он покачнулся, я инстинктивно привстал со стула, будто желая его удержать. Его белые тонкие пальчики осторожно сжимали нежные руки классной, она заглядывала ему в глаза и что-то шептала. Антон кивал глупым болванчиком, но смотрел не на неё, а будто бы сквозь, позволил девушке аккуратно обнять себя за плечи и сорвался к своему месту, скидывая в рюкзак учебники и тетради.       — Антош, что случилось? — мы с Ирой сидели ровно перед его партой: они были друзьями и всегда сидели если не вместе, то рядышком.       — Родители разбились, — застёгивая рюкзак, прошептал он, посмотрел почему-то на меня своими огромными глазищами, в которых застыл ужас непонимания, и выбежал из класса.       Я правда не знаю, что сподвигло меня броситься следом в ту же секунду.       Я прижимал к груди дрожащее тельце, спрятавшись в раздевалке между чужих толстовок, пиджаков и совсем лёгеньких ветровок. Мальчик скулил и бил меня по груди и плечам своими аккуратными кулачками, прижимаясь, между тем, ближе. Он плакал до тех пор, пока совсем не выбился из сил. Урок давно начался. Я помог ему переобуться и накинул на его узкие плечи свой пиджак, переобулся сам. Его классная руководительница встретила нас у входа в раздевалку (думаю, она стояла там всё это время, не решаясь зайти, но контролируя состояние ученика), благодарно кивнула мне, протянув мой рюкзак, и попросила позвонить ей, когда отведу Антона домой.       Всю дорогу мы молчали, Антон, опустив голову, стыдливо прятал покрасневшие глаза за кудрявой чёлкой. У входа в подъезд, уже стоя на крылечке под козырьком, мальчик снова нырнул в мои объятия, уткнувшись кончиком холодного носа куда-то между плечом и шеей. Я осторожно водил ладонями по острым лопаткам и чувствовал, как ткань моей рубашки пропитывается тяжёлыми каплями слёз совсем маленького ребёнка, в один миг потерявшего родителей.       Он стянул с себя пиджак, явно слишком большой для его тельца, и вложил его мне в руки, тихо прошептав слова благодарности. А потом юркнул в подъезд.       Весь следующий месяц Антон в школе не появлялся. А когда пришёл, показался мне полупрозрачным — таким маленьким и тихим он был. Мальчик старался дремать каждую свободную минутку: складывал руки на парте и утыкался в них своим носиком, крепко закрывая вечно уставшие, потухшие глаза. Взглядом всегда искал что-то под ногами или где-то далеко за окнами. Говорил тихо, едва размыкая губы. Но все почему-то старались делать вид, что всё в порядке, что ничего не произошло. Разговаривали с ним преувеличенно позитивно, хватали без разрешения за подрагивающие пальчики, запускали свои руки в копну солнечных кудряшек и улыбались неестественно широко. Я так не мог. Каждый раз, когда я собирался улыбнуться Антону, я вспоминал тонкий мальчишеский стан, дрожащий в моих руках от страха и горьких слёз. И я отворачивался, прятал глаза, сбегал, опасаясь, что моя жалость сделает лишь хуже.       Мы даже не задумывались о том, что станем друг для друга самыми близкими людьми.       Но разве можно такое предугадать? Разве можно предвидеть, что в самый пасмурный летний день я разгляжу солнце в глазах напротив?

***

      Антон подошёл ко мне первым. Было начало лета, мы только окончили десятый класс. Небольшая группа учеников нашей параллели собралась в большом доме на даче у Димки Позова, поздравляя его с днём рождения. Было тепло, но пасмурно: с самого утра тяжёлые грозовые тучи нависли над городом.       Я сидел у мангала, наслаждаясь тишиной летнего вечера и одиночеством — почти все ушли на речку, а те, кто остался, разбрелись маленькими компаниями по участку. Антон сидел в открытой беседке, окружённой жёлтыми кустовыми розами, которые так любила Димкина мама. С моего места было прекрасно видно, как мальчик что-то сосредоточенно выводит карандашом в своём блокнотике, как поднимает глаза и оглядывается немного потерянно, трогательно изогнув светлые бровки внутренними уголками наверх, а потом вдруг смотрит прямо на меня, мне в глаза. Мне в душу. И я впервые нашёл в себе силы не отворачиваться, не убегать, а смотреть в ответ, осторожно улыбаясь. Его обычно бледные щёки вспыхнули нежным румянцем, он опустил глаза в блокнот и, поколебавшись несколько секунд, аккуратно вырвал страницу. А затем встал и пошёл ко мне.       На протянутом листе был мой портрет и маленький автограф художника в левом нижнем углу. Антон смотрел на меня очень серьёзно, но где-то в глубине его огромных глаз блестели янтарные лучики, будто солнечные зайчики, заигрывая со мной, выглядывали из туманного леса, озаряя своим восхитительным светом сизо-зелёные ветви многовековых деревьев. Надо сказать, портрет этот я храню до сих пор, бережно уложив между страниц “Призрака Оперы”.       Начавшаяся гроза загнала всех в дом, и, переодевшись в сухое, мы принялись развлекать себя приготовлением блинчиков, настольными играми (в каждой из которых выигрывал Серёга), старыми фильмами и виниловыми пластинками. Антон, будто почувствовав что-то важное, не отходил от меня ни на шаг, иногда протягивая тонкие пальчики к моим предплечьям, но не касаясь кожи. Мы много говорили, словно старые знакомые, и — меня это почему-то совершенно не удивило — у нас нашлось много общих интересов.       Я расправлял постель, когда в дверь отведённой мне комнаты тихо и неуверенно постучали. Антон топтался на пороге, поджав губы и не поднимая глаз:       — Можно я посплю с тобой в комнате? Я не могу спать один в незнакомом месте.       — Конечно. Тащи подушку!       Мы проговорили до середины ночи, обходя только одну тему. Но когда почти спящий мальчишка доверчиво прижался к моему боку, позволяя себя обнять, я решился шёпотом задать последний вопрос:       — Антош, не отвечай, если не хочешь. Как ты пережил это тогда… два года назад?       Он развернулся в моих объятиях и молчал несколько долгих минут, утыкаясь носом мне в грудь, и тогда я впервые почувствовал тонкий аромат персиков, исходящий от его мягких волос.       — Я не пережил, просто знаю, что на наших шрамах вырастут сады, — он уснул почти сразу, даже не подозревая, что своей трогательной открытостью разбил мне сердце.       В ту ночь я так и не смог заснуть, поправляя одеяло беспокойному мальчишке, нежно зарываясь пальцами в карамельные кудряшки и едва ощутимо баюкая хрупкое тельце, когда он вдруг просыпался в полубреду ночных кошмаров. Гроза не утихала до самого утра.

***

      В конце августа начались холодные дни. Температура не поднималась выше десяти градусов и казалось, что осень полностью вступила в свои права, срывая сырым ветром потускневшие листья с деревьев. Антон зябко кутался в сиреневую ветровку, а я ощущал приближение чего-то нехорошего.       Мы договорились о ночёвке в тот день. Решили, что встретимся у моего дома, когда закончим свои дела (родители уже неделю были на даче): у меня была репетиция в театральной школе-студии, а у Антона – занятие в художественной мастерской (он подрабатывал летом и проводил мастер-классы по живописи маслом). Сейчас я понимаю, что это было неудачное стечение обстоятельств, но тогда я ощущал всепоглощающую вину и дикий страх за чужую жизнь. Эти чувства ломали мне рёбра изнутри, не давая сделать вдох.       Весь день я не находил себе места, на репетиции был рассеян и забывчив, поэтому совершенно не удивился, услышав от художественного руководителя свою фамилию в конце занятия. Он задержал меня на сорок минут, за которые успел сначала отчитать за несобранность, а потом заставить прогнать мои реплики ещё раз. Когда я вышел из театра, уже смеркалось, небо заволокло свинцовыми осенними тучами, а мой телефон оказался разряжен. Я уже представлял, как получу подзатыльник от замёрзшего Антона, прождавшего меня на улице больше часа, но в условленном месте – у маленького магазинчика с торца дома – мальчишки не было, как не было его и на крыльце дома.       Я точно не знал, как можно назвать то чувство, что я испытывал к Антону. Но помню, как остановилось сердце, когда я увидел этого окровавленного ангела в грязном подъезде старой панельки, пропахшей сигаретами и домашним насилием. Он сидел на холодных ступеньках, приложив разбитую голову к стене, и прижимал к груди дрожащие израненные руки. Все следующие дни, проходя мимо, я задерживал взгляд на оставшихся разводах крови. Они алели цветами мака на затёртой штукатурке и убеждали меня в правильности принятого решения: мы с Антоном должны уехать. Я начал присматривать для него художественные академии в Санкт-Петербурге.       Образ мальчишки всплывает в моих воспоминаниях даже сейчас, спустя почти восемь лет, и заставляет просыпаться по ночам в холодном поту. В этих моих снах Антон до сих пор бледный и худой, перепачканный густой бордовой липкостью, не открывает глаза, когда я называю его имя. Он так и сидит на ледяных ступенях, а его грудь застыла на выдохе. В моих кошмарах он так и остался там, в полумраке чужого подъезда, совсем маленький и одинокий.       Я помню, как испуганно обхватил его холодное бледное личико своими горячими ладонями, и контраст температур показался мне нереальным. Мне думалось, что не могут два живых человека ощущаться так по-разному.       — Антошенька…— он открыл опухшие глаза и слабо улыбнулся окровавленными разбитыми губами.       — Им не понравился цвет моей ветровки, — мальчик поёрзал и, опираясь на моё плечо, неуверенно поднялся на ноги.       Я осматривал Антона с ног до головы, стараясь понять, нужно ли вызвать врача, пока сам он безразлично скользил взглядом по обшарпанной стене. Он вдруг звонко ухмыльнулся и ткнул пальчиком в нацарапанную старую надпись. “А+А”. Я не знал, кто её оставил: эти буквы были тут всю мою жизнь, как минимум, сколько я себя помнил. Антон вытащил из кармана грязной ветровки перманентный маркер и, прикрыв от меня кусок стены правой рукой, решил пример, тут же обессиленно оседая на пол.       Подхватив на руки почти бессознательного мальчика, я прочитал: “А+А = душевная близость и страх”.       Пока я смывал кровь с хрупкого бледного тела, раздев Антона и усадив на дно ванны; пока обрабатывал каждую ранку и синяк; пока перебинтовывал откровенно изуродованные руки (должно быть, он старался поначалу давать отпор, а потом просто прикрывал лицо и голову); пока надевал на него свои сухие и тёплые вещи, Антон не проронил ни звука. Он молча наблюдал за мной, стараясь дышать глубже, и изредка невесомо касался моих запястий холодными пальчиками.       Только когда мы легли в постель, и я осторожно накрыл нас большим мягким одеялом, Антон свернулся калачиком и, обняв мою руку, заскулил от боли.       Я сцеловывал редкие слёзы с гладких горячих щёк, предпочитая не задумываться о своих действиях, и гладил уставшую дрожащую спину. Когда он расслабился и затих, успокоившись в моих объятиях, я прошептал:       — Я заберу тебя отсюда, обещаю, — и, оставив поцелуй за торчащим покрасневшим ушком, сам закрыл глаза, проваливаясь в беспокойный сон.

***

      Осень была холодной и сухой, но уже в начале декабря мягкое покрывало снега укрыло наш городок. Антон будто побледнел и сильнее осунулся, часто засыпал, когда мы вместе готовились к экзаменам у него дома, кутался в огромные толстовки и свитера и иногда, будто забывшись, жаловался на странную боль в теле, но тут же вдруг переводил тему.       Я позвал Антона на прогулку в один из снежных вечеров, была пятница, и пушистые крупные снежинки тихо кружили в воздухе. Он долго сомневался, нерешительно бормотал что-то о том, что должен успеть прорешать несколько вариантов пробников до возвращения старшей сестры: Ника уехала на выходные к своему молодому человеку. Мы договорились, что сходим погулять, а потом заварим Антошин любимый чай — зелёный с бергамотом — и вместе продолжим готовиться к экзаменам.       Когда подъездная дверь открылась, я едва успел поймать мальчишку в объятия. Он пах спелыми персиками, теми, что мы с родителями купили на маленьком рынке пару лет назад на побережье Коста-дель-Соль. Можжевеловые глаза нежно мерцали, отражая свет уличных фонарей, когда он смотрел на меня из-под длинных светлых ресниц. Я терялся в этом взгляде и ощущал что-то, что боялся назвать по-честному. Боялся назвать, но отчаянно хотел, чтобы это было взаимно.       Антон смотрел в чернеющую небесную гладь, а на его пылающие щёки медленно ложились снежинки, тут же превращаясь в прозрачные капельки воды. Он был моей весной. Одинокая пушистая снежинка опустилась на его сомкнутые губы и быстро растаяла. Должно быть, так ощущался первый поцелуй? Я тогда не знал. Он был моей юностью.       В некоторых окнах уже мигали огоньки гирлянд, предвещая скорое наступление праздника. Мы медленно шли, иногда соприкасаясь локтями или запястьями, Антон, заваливаясь на моё плечо, тихо смеялся над моими глупыми шутками и пересказами старых номеров КВН по ролям. И мне казалось, что время остановилось, что мы одни не на этой маленькой улочке, а на всей планете. Я хотел остаться в этом мгновении.       Прежде чем мы пошли в сторону дома, прошло несколько часов, кончики ушей и пальцев успели знатно замёрзнуть, а карамельные кудряшки Антошиной чёлки завивались совсем беспорядочно, немного промокнув от снега. Я видел, что его что-то беспокоит, он будто пытается отсрочить возвращение домой и каждый раз предлагает сделать ещё один круг по узкой снежной тропинке, убегающей во дворы панелек.       Мы выходили из небольшой арки, ведущей во двор, когда перед нами мелькнул на секунду яркий огонёк, упавший к нашим ногам. Антон остановился и дёрнул меня за рукав, мы присмотрелись: в снегу лежал тлеющий кусочек сигаретного пепла. Должно быть, кто-то курил из окна прямо над аркой.       — Загадывай желание.       — Что? — я непонимающе повернулся к Антону, но его глаза были закрыты, а пухлые губы едва заметно что-то шептали.       Я ещё раз посмотрел на угасающий огонёк у самого носа моих кроссовок и послушно закрыл глаза.       “Всегда держать тебя за руку”.       Собственное желание стало для меня откровением. Я почувствовал сначала, что задыхаюсь, будто лёгкие больше не способны выполнять свою работу, будто их обвили колючие стебли буйного шиповника, разрастающиеся первой любовью, захватывающие мои рёбра, прорастающие сквозь сердце и стремящиеся наружу, к хрупкому мальчишке, что стоял сейчас совсем рядом, так близко, что я ощущал тепло его тела. Чужие тонкие пальчики скользнули по моему запястью вниз, неуверенно обхватывая мою горящую ладонь. И в этот момент шиповник перестал расти, он достиг пика своего цветения и остановился, застывая во мне прекрасным садом первого настоящего чувства. Я посмотрел Антону в глаза.       — Ведь это звёзды падают с неба окурками с верхних этажей, — он смотрел на меня снизу вверх, а глаза его светились пониманием. Он чувствовал то же самое.       Почему-то я не стал спрашивать разрешения. Его губы были тёплыми и мягкими, а самое главное — эти губы отвечали мне. Мы целовались долго, совсем неумело (потому что поцелуй был первый не только у меня), но со всей накопившейся нежностью. Антон уязвимо жался ближе, и я чувствовал, как в его груди заполошно бьётся сердце. Зимняя ночь и усилившийся снегопад скрывали маленькую арку и нас от большого жестокого мира, в котором нам не находилось места.       Антон тяжело дышал, не открывая глаз, а я разглядывал его нежные черты лица: мягкие линии пшеничных бровей, алеющие скулы, дрожащие светлые ресницы, острый носик и припухшие зацелованные губы.       — Моё сбылось, — он прошептал это совсем тихо, но я услышал и, вновь наклонившись к нему, поцеловал ещё раз, переплетая наши пальцы.       Мы подходили к подъезду счастливые, широко улыбаясь и держась за руки. Во дворе уже украсили разноцветными шариками и гирляндой маленькую голубую ель, мы остановились полюбоваться мерцанием огоньков. Я обхватил Антошины озябшие пальцы, пытаясь спрятать их в своей ладони, и убрал наши руки в карман своей куртки.       — В нашем списке есть пункт про первую любовь?       Антон покраснел и смущённо улыбнулся. Он собирался ответить, когда подъездная дверь с грохотом открылась. Тонкая девичья фигурка в светлой шубке стремительно спустилась с крыльца. Ника подбежала к нам совсем бледная, пара пшеничных прядок выбилась из низкого пучка, глаза её опасно блестели.       — Живо домой, — она не кричала. Напротив, голос её был тихим, но таким холодным и колким, что я попытался задвинуть Антона за спину, чувствуя угрозу.       — Почему ты злишься? — Антон не отпускал моей руки, но сделал полшага вперёд, закрывая меня. Маленький мой, хрупкий и нежный, он никогда не ругался, всегда стараясь увести разговор в спокойное русло.       — Антон, пришли результаты, — я почувствовал, как нервно сжались в моей руке его пальчики, — я сорвалась домой, летела по городу чуть не сто километров в час. А в квартире пусто. Тебя нигде нет, нет звонка, нет сообщения, нет записки! И трубку ты не берёшь! Что я должна подумать?!       Голос её задрожал, и Ника крепко стиснула зубы, переводя дыхание.       — Телефон разрядился на моро…       — Домой. Сейчас же.       Антон испуганно посмотрел мне в глаза, нехотя отпуская мою руку:       — Прости… Напиши, когда будешь дома…       Он потянулся ко мне, будто желая обнять на прощание.       — Антон!       Ника держала дверь подъезда открытой. Антон отшатнулся и вновь заглянул мне в глаза. Желание защитить и успокоить росло в геометрической прогрессии.       — Я напишу. Ничего не бойся, — я достал из другого кармана пачку мармеладок и всунул её Антону в руки. Затем дошёл с ним до подъезда и посмотрел на Нику. — Ника, простите, это я виноват. Антон собирался остаться дома, но я уговорил его прогуляться.       Она упорно не смотрела мне в глаза, сердито наблюдая за тем, как мальчишка взбегает по лестнице и останавливается рядом с ней. Девушка кивнула в сторону подъезда и — вразрез со своей злостью — осторожно подтолкнула его за плечо.       Когда Антон, неуверенно оглядываясь на сестру, скрылся в тишине подъезда, она отпустила дверь и повернулась ко мне.       — Арсений, правильно? — она продолжила, не дожидаясь ответа. — Послушай, ты неплохой парень, это видно. И Антон очень трепетно к тебе относится, всегда говорит о тебе с таким восторгом и благодарностью, — девушка подняла голову, глядя на окно пятого этажа, в котором застыл тонкий силуэт моего мальчишки. — Я не знаю, какие между вами отношения. Но я дам тебе совет: не нужно. Просто не нужно. Чтобы потом не было больно.       Она изящным движением отбросила с лица мешающую кудрявую прядку и развернулась к двери, завершая наш разговор. Волна возмущения поднялась в моей груди:       — Я никогда не обижу Антона и ни за что не сделаю ему больно!       — Больно будет тебе! — это звучало явно громче, чем девушка планировала. Она смотрела на меня через плечо, зелёные глаза горели раздражением, но я видел в них страх.       — Я не понимаю. Ника, пожалуйста, давайте поговорим. Мне дорог Антон, я не хочу, чтобы у него были проблемы с вами из-за наших отношений.       Ника спустилась с крыльца, приняв мою руку на последних скользких ступеньках, и встала рядом, достала из кармана шубки пачку вишнёвых сигарет. Она курила, закрыв глаза и глубоко затягиваясь. Кончик острого — совсем как у Антона — носика и скулы порозовели, и я не мог понять: причиной этому стал морозный воздух или старательно сдерживаемые слёзы.       — Смерть-то, оказывается, груба. Да ещё и грязна. Она приходит с целым мешком отвратительных инструментов, похожих на докторские,— голос её затих, оборвав цитату, плечи задрожали. А я стоял и чувствовал, как цветы шиповника покрываются корочкой серого льда. Справившись с эмоциями, Ника продолжила, — Не знаю, говорил ли тебе Антон, но в последнее время он плохо себя чувствовал… Мы ездили в больницу.       Я закрыл глаза, надеясь, что сейчас открою их и проснусь, что это дурной сон, который вот-вот растает в предутренней мгле.       — У Антона лейкемия.

***

      Той зимой нам было по семнадцать лет. Ну, мы так всем говорили — по правде же, он был на год младше, хотя учился в моей параллели. Мы вместе сидели в больничных коридорах перед обследованиями и процедурами и боялись не насмотреться друг на друга, изо всех сил стараясь победить смерть.       Той зимой я пообещал, что выполню все дела из нашего списка один, если мы не успеем сделать это вместе.

***

      Дверь домашнего кабинета тихонько приоткрылась, сначала показалась вихрастая макушка, а за ней лучистые светлые глаза. Мальчишка крадучись прошёл к столу — вместе с ним в комнату пробрался мягкий аромат кофе — и молча встал рядом с моим креслом. Немного отодвинувшись от стола, я усадил хрупкое тельце на свои колени и устало уткнулся лбом куда-то между острых лопаток.       — Я сварил тебе кофе, — он осторожно поставил чашку на стол, я почувствовал, как перекатываются мышцы спины.       — Спасибо, маленький мой.       Столько лет прошло, мы уже окончили университет, оба работаем, он даже стал на несколько сантиметров выше меня, но называть его как-то иначе не получалось. Это всё ещё был мой маленький хрупкий мальчик, переживший слишком многое, потерявший родителей, почти умерший от рака крови, но сохранивший веру в счастье.       — Меня беспокоит, что ты очень лёгкий.       — Арс, ты возишь меня к врачу каждые полгода. Ты же знаешь, что я здоров, — внимание Антона привлёк экран ноутбука, он притих, листая страницы гугл-документа.       Поддавшись нежности, поднявшейся в моей грудной клетке июльским персиковым ветром, одной рукой я огладил острую коленку, а второй — прижал Антона ближе к себе. Под моей ладонью билось его сердце, живое, громкое, когда-то давно подаренное мне. Потеревшись щетинистой щекой о ткань Антошиной домашней футболки, я начал расцеловывать тонкую спину — всё там же, между лопатками — и почувствовал, как чужие холодные пальчики переплетаются с моими на груди мальчишки.       — Твой рассказ обрывается так, будто я умер, — я не мог ответить ему, переживая темноту той ночи в заснеженном дворе вновь. — Эй… Я тут, с тобой. Ты спас меня, Арс, — он попытался повернуться, чтобы посмотреть мне в глаза.       Усадив Антона боком, чтобы нам было удобнее разговаривать, я заметил в его руках две киндер шоколадки. Он осторожно развернул упаковку и, обмакнув свой шоколад в чашку с моим кофе, аккуратно откусил дольку. Живой. Не снится.       — Я просто ещё не закончил работу над ним, — можжевеловые глаза беспокойно бегали по моему лицу, считывая эмоции. — Ты рядом. И я счастлив.       На его губах остался вкус шоколада и кофе, они были совсем мягкие и тёплые, как и той зимней ночью. Я чувствовал его тихое дыхание на своей щеке и плавился от всепоглощающего счастья.