Внезапное Желание / Sudden Desire

      Это действительно забавно.       Она совсем не считалась импульсивной личностью. Она была умной, амбициозной, осторожной девочкой. Немного мятежной, немного сварливой, немного шумной, но осторожной. Холодной и даже расчетливой. Это было самое заметное различие между ней и Канаэ, и причина, по которой ее родители просили ее, несмотря на то, что она была младшей, заботиться о своей сестре, поскольку у Канаэ было сердце больше, чем мозг, и она не думала долго, прежде чем действовать.       Она задается вопросом, что бы они подумали о ней, если бы могли ее увидеть. Или, может быть, видят с небес. Это… очень неуместная мысль, учитывая обстоятельства, но ее разум полон неуместных мыслей всех видов.       Особенно в тот момент, когда она с такой силой расстегивает воротник Водяного Столпа, что сама не понимает, как она его не оторвала. Удача, может быть, потому что объяснить было бы трудно. Вернее, не трудно, а «неудобно» объяснить.       Объяснить, как она утратила всякую способность здраво мыслить.       И поскольку она тащила его, с его большими дрожащими руками, сжимающими ее талию, и его губы нерешительно сталкиваются с ее губами. Он нервничает, как ребенок в первый день в школе, и она бы смеялась, если бы ее рот не был слишком занят сосанием, покусыванием и вторжением в рот другого.       Великий и неизменный Томиока Гию. То, как она затащила его в свою комнату среди ночи, — череда нечетких и неважных событий в ее голове. Но он хочет, и она хочет, и это что-то гораздо более сложное, чем просто это, но ей все равно.       Ее руки быстры и эффективны, и прежде чем она поняла, уже не было никаких пуговиц или мешающей ткани, а ее ладони могли чувствовать теплую кожу. Также шрамы, волосы, живот, слишком закаленный тренировками, и пупок, в который ее палец погружается ради забавы.       Она открывает глаза, которые долго держала закрытыми, и обнаруживает себя перед тусклым синим взглядом. И она видит неуверенность, замешательство, желание, удивление. Этого так много, что это заставляет ее остановиться, и теперь она сосредоточена только на том, чтобы не отрывать взгляд. Он как будто просит, нет, умоляет о чем-то.       Он шепчет ее имя — ее фамилию — и это звучит не так, как он обычно это делает. Но она не думает об этом, она отворачивается и начинает расстегивать свои собственные пуговицы.       Он не пытался раздеть ее или прикоснуться к ней где-либо, кроме талии, плеч и лица. Это было бы мило, если бы не было так раздражающе. Она не хочет, чтобы он был джентльменом; она хочет, чтобы он увлекся.       Но он этого не делает, потому что думает, и она не может не гадать, что он думает о ней. Она производит не самое лучшее впечатление, совсем наоборот. Такая молодая леди, как она, должна быть сдержанной и не позволять мужчине, который даже не является ее женихом, прикасаться к ней.       Чистая, невинная, милая, покорная Канаэ была бы разочарована, не так ли? Она всегда хотела, чтобы она влюбилась и вышла замуж. Из-за того, что она собирается сделать, никто больше не захочет жениться на ней. И каким-то образом, это не только не останавливает ее, но и мотивирует.       Любой мог бы подумать, что она бесстыдна, раздеваясь перед мужчиной, которого не любит, просто потому, что ей так хочется. Потому что однажды среди всех неуместных мыслей родилась одна конкретная, та, которая задавалась вопросом, будет ли ей приятно, если он пристально посмотрит ей в глаза, обнимет ее, коснется ее своими грубыми, мозолистыми руками. Пусть поцелует ее.       Теперь она не собирается останавливаться, поэтому она снимает верхнюю часть своей униформы, не заботясь о том, что за ней пристально наблюдает ее партнер. Один взгляд, и она замечает, что он понятия не имеет, что делать. Он стоит там, его руки свисают по бокам, и он сглатывает так сильно, что она отчетливо слышит его.       «Хочешь остановиться?» — спрашивает она более уверенно, чем чувствует, а он не отвечает. Это динамика, которую они уже установили, она спрашивает, а он не отвечает. Обычно она предпочитает относиться к этому легкомысленно. В отличие от остальных, она не считает его плохим, просто медлительным. И глупым. Достаточно глупым, чтобы не отвечать ей в таком уязвимом состоянии.       Это неприятный момент. Голос, который она решила загнать на дно своего подсознания, чтобы он не мешал, кричит. И это глухой удар, который все больше и больше разбивает стены в ее сознании, пока не вторгается с грохотом в каждый уголок ее головы, до такой степени, что она больше не может этого выносить и чувствует стыд, искушение схватить только что снятую рубашку и надеть ее снова, но его голос останавливает ее.       «Нет»       Он не говорит больше этого, больше этого было бы слишком просить для него, и в первую очередь, это она решила выбрать его, по какой-то причине. Очень веская причина, она не собирается притворяться, что ее тело не горит и не пульсирует в предвкушении, что несколько касаний кожи не заставили ее забыть какие-либо связные мысли, которые могли бы убедить ее остановиться и подумать лучше.       И все это благодаря ему, его холодному характеру, его резкому обращению.       Спокойствию, которое всегда его окружает, и тому, насколько он может быть бестолковым.       На нем все еще хаори, его форма и его рубашка, хотя его грудь открыта. Она хватает их сильнее, чем нужно, и бросает на пол. Затем она начинает расстегивать ремень его брюк.       Для нее слишком привычно раздевать кого-то другого. Ей постоянно приходится раздевать людей, чтобы оценить и обработать их раны, особенно мужчин, поэтому она не колебалась ни секунды, прежде чем одним махом стянуть с него штаны вместе с нижним бельем.       Гипотетически, это не должно иметь большого значения, она привыкла видеть мужские гениталии. Она покраснела как помидор в первый раз, перестала смущаться на пятый раз, а к десятому они начали ей надоедать. Медицинские книги тоже имеют очень наглядные иллюстрации.       Однако, когда она смотрит вниз, она краснеет до кончиков ушей. Разные контексты вызывают разные реакции, предполагает она.       Гию делает то же самое для нее, его костяшки пальцев скользят по чувствительной коже под ремнем и брюками. Стыдно, что такой поверхностный контакт заставляет ее ноги дрожать, а внутренности сжиматься.       Она встревожена, и как только она избавляется от последней одежды, она делает следующий шаг. Она лежит голая на своем футоне и почти дрожит, от нервов, от холода, она не знает, она только что обнаружила, что гиперчувствительность и онемение могут сосуществовать одновременно. Он там, его тело парит над ее, поддерживаемое его предплечьями и коленями. Они просто смотрят друг на друга, они даже не касаются друг друга.       С каждой секундой ее дыхание становится все более прерывистым, грудь поднимается и опускается с трудом, как будто ей не хватает воздуха.       Гию не знает, что делать, это написано на каждом дюйме его лица с этим необъяснимо суровым выражением, которое у него сейчас. Глаза сосредоточены, хмурый, губы сжаты… он пытается разгадать загадку? С таким уровнем концентрации он мог бы разгадать великие тайны человечества.       Ради него она целует его, не давая ему ломать голову, пытаясь понять, как действовать дальше, и не давая ей высмеивать его явный конфликт.       Приятно целовать его. Это немного хаотично, как и все, что они делают вместе, но приятно. Тепло. Он засовывает язык ей в рот, а она огибает его губы и настойчиво их посасывает, кусает, надавливает.       Держа его за запястье и приподняв его, она направляет его к одной из своих грудей. Если он не собирается прикасаться к ней сам, то это даст ему необходимый толчок. Его мозолистая рука ловит и сжимает мягкую плоть. Играй с ней, нажимая и оттягивая сосок.       Ее тело немедленно реагирует, жар между ног усиливается. Взъерошенные пряди волос Гию щиплют ее щеки, и это напоминает ей, что она плохо обращается со своей заколкой-бабочкой, поэтому она снимает и ее.       Одной рукой она ласкает его лицо, а другой спускается вниз по его животу, пока не чувствует густую копну волос, и ее пальцы обхватывают его член. Кожа мягкая, горячая, она трет ее так хорошо, как может, и ответ следует немедленно. Тело над ней дрожит, и он испускает долгий, прекрасный вздох.       Странно, как ей самой может приносить такое удовлетворение то, что она делает ему приятно.       Она не эксперт, она знает кое-что о сексе, но с более… технической точки зрения, и она надеется, что этого достаточно. Умеренное давление, движения вверх и вниз, особое внимание к чувствительному кончику, и он превратился в лихорадочную, задыхающуюся катастрофу.       Это заставляет ее чувствовать себя сильной, разоружив его таким образом, даже если это происходит через что-то столь предосудительное. Это состояние, в котором никто другой не имел привилегии наблюдать за столь непостижимым Столпом. Всегда далекий, незаинтересованный, таинственный. Теперь он полностью открыт и уязвим, жаждущий прикосновений.       Его выносливость не так уж высока для человека, прошедшего тяжелую подготовку. Так много времени, проведенного вдали от контакта, только сделало его более восприимчивым. Он когда-нибудь представлял себе, что они закончат вот так? Так много всего, что эта маска безразличия могла скрыть, возможно, он фантазировал об этом иногда. Смотрел ли он на нее, когда она отвлекалась? Желал ли он ее тела таким извращенным образом?       Она хочет спросить, ей хочется спросить о многом, просто чтобы воспользоваться тем, что он потерял бдительность, но она не осознает, что находится в той же ситуации, и как только его рука скользнула ниже ее живота, все сложные когнитивные процессы, которые происходили в ее голове, рассеялись в одном выдохе.       Он нащупывает свой путь вниз, кончики его пальцев впиваются в ее лобковые волосы и гладят ее большие половые губы. Его прикосновение слишком поверхностно для ее вкуса, ее промежность бьется и сокращается, отчаянно нуждаясь в правильном внимании.       Поэтому она делает то, что должна, и ценит, что она не застенчива и не особенно сдержанна, и отпускает его член из своей хватки, чтобы правильно направить его между своими складками. Она кладет свою руку на его и помогает ему очертить ее киску и найти ее нежные места.       И он быстро учится. Он отстой в разговорах, но он знает, как интерпретировать язык тела, и она не прилагает никаких усилий, чтобы скрыть реакции своего тела. Если она собирается нести последствия того, что они делают, то она собирается убедиться, что наслаждается этим как можно больше.       Ему не нужно много времени, чтобы захотеть пойти дальше и засунуть в нее палец, заслужив ее стон. Его пальцы значительно больше и толще ее, так что это кажется гораздо более интенсивным, чем делать это самой. Однако он не знает, как правильно ими пользоваться.       «Нет, не так». Она шепчет, задыхаясь, и отводит его руку, чтобы продолжить делать это самой, используя средний и указательный пальцы, указывая вверх, ища место, которое она знает и любит стимулировать. Гию отстраняется, чтобы лучше видеть демонстрацию, и она не может поверить в то, что делает. Она трогает себя только для того, чтобы за ней наблюдали, и она не чувствует ни капли смущения, которое должна чувствовать, она теряет всю скромность.       Ему надоедает просто смотреть, и он останавливает ее, беря ее руку в свою и повторяя ее движения теми же пальцами.       И это лучше. Возмутительно лучше. Его пальцы ищут и нажимают именно там, где им следует, и она теряет рассудок. Она такая мокрая, ее бедра двигаются сами по себе, в соответствии с его пальцами, и она позволяет этому быть. В ее голове не роятся мысли, все мутно.       Гию останавливается, и она рычит в знак протеста. Она хочет большего, и он тоже, замечая отчаянный взгляд, который он на нее бросает. Ах, она такая эгоистичная, разве не жестоко, что она так увлеклась собственным удовольствием, что совершенно забыла о нем?       Он снова наклоняется ближе над ней и целует ее. Она закрывает глаза и погружается в море чувств, близости. Оно так сильно пахнет им, все вокруг нее пропитано его запахом, и если бы она не была так увлечена им, то наверняка начала бы беспокоиться. Будет ли комната все еще пахнуть им на следующее утро? Будет ли она пахнуть им, когда она будет завтракать с сестрами утром?       Сейчас бесполезно копаться в этом, она просто хочет чувствовать, чувствовать и не думать. Чувствовать, как мышцы его спины напрягаются под ее руками, чувствовать, как его горячее дыхание касается ее лица, чувствовать, как вес и жар его тела душат ее и повышают температуру до такой степени, что она потеет каждой порой.       Человеческое тело работает таинственно, и такое… непрактичное действие, как поцелуй, приносит столько удовлетворения; она могла бы заниматься этим целый день, всю свою жизнь.       Но она не может, время идет, и есть что-то, что она должна сделать, ей нужно сделать, поэтому она скрещивает ноги вокруг его талии и прижимает его тело еще сильнее к своему. Ее рука тянется к его члену и прижимает его к своему входу.       Она не должна думать об этом слишком много, если она не хочет в итоге съёжиться и отступить. Гию перестаёт целовать её и смотрит на неё. Он изучает её. Его выражение лица трудно прочесть, трудно расшифровать мысли того, кто в основном бесчувственен, в нём есть определённая двусмысленность.       Но если бы ей пришлось угадывать, она бы сказала, что в его глазах немного страдания, немного вины и немного обожания. Даже нежности. Возможно, в том состоянии, в котором она находится, более очевидно, как сильно она жаждет контакта, как отчаянно она хочет чувствовать себя любимой.       И есть много людей, которые ее любят, она знает об этом, но даже если это вызывает у нее угрызения совести, этого недостаточно. Есть что-то в этом мужском внимании, что ее потрясает, что делает ее особенной, менее одинокой.       Потому что она одинока. Ни родителей, ни сестры, заботясь о других девочках, которые тоже одиноки, и надеясь, что они не вырастут такими, как она, неспособными отпустить обиду, которую она держала годами, всю ненависть и разочарование из-за того, что она не может простить, она не может больше обнять отца, поплакать в последний раз на руках у матери или снова посмеяться с сестрой.       Вместо этого она ищет привязанности мужчины с холодным, непоколебимым сердцем. Мужчины, у которого нет друзей, и который отталкивает любого, кто осмеливается приблизиться к нему.       «Это иронично, — думает она. — Он просто большое ходячее противоречие, как и она сама. Он годами избегал ее взгляда, игнорировал ее вопросы и отказывался рассказывать что-либо о себе, но теперь? Теперь он смотрит ей в глаза, двигает бедрами вперед и медленно проникает в нее».       Да, очень иронично.       Боль появляется. И когда его член пробирается в нее, боль усиливается, но она ничего не говорит об этом. Воздух из ее легких выходит сразу, внезапно, и она яростно задыхается, пытаясь снова наполнить их кислородом, но так и не хватает достаточно, чтобы остановить ее дыхание.       Она слышала много слухов о том, каково это — потерять девственность. Секс должен быть чем-то священным, что ты делаешь с любимым человеком после свадьбы, чтобы зачать. Первый раз для женщин болезненный, очень болезненный, настолько, что они истекают кровью.       Она не знает, идет ли кровь, но, Боже, как же это неудобно. Ее руки скользят по его спине и впиваются ногтями в его бицепсы, сильно, так сильно, что она боится, что они пронзят его кожу.       Конечно, он это замечает.       «Хочешь, чтобы я остановился?» — спрашивает он, и она видит его намерение отступить, на что отвечает тем, что сильнее обнимает его ногами, следя за тем, чтобы он не двигался.       «Нет». Но ее голос звучит слабее, чем она хотела, и это заставляет его колебаться. Это заставляет его думать. И сейчас не время для этого, поэтому она запутывается рукой в ​​его длинных, растрепанных волосах и прижимает его к своим губам.       Это работает. Он отвечает на поцелуй, хриплый звук вырывается из глубины его горла. Он снова движется внутри нее.       Он внимателен и это видно по его нежным движениям, которые она ценит. Требуется время, чтобы привыкнуть к новому ощущению, оно ошеломляет. Она чувствует себя полной, и даже если это больно, это не неприятно, просто новое.       И пока она это делает, она может сосредоточиться на Гию. В отличие от нее, ему не нужно ждать, пока это станет приятным. Его дыхание тяжелое и шумное, его стоны скользят между вздохами. Необъяснимо эротично видеть его таким. В этом преимущество выбора кого-то столь стойкого, все эти выражения и звуки так редки для нее, так особенны.       В конце концов, ей тоже становится хорошо. Трение, которое его член вызывает в ее стенках, гораздо сильнее, чем ее пальцы, когда она решает сама позаботиться о своих потребностях. Оно намного превосходит их.       По мере того, как темп увеличивается, все остальное тоже увеличивается. Жар, удовольствие, звуки. Ей приходится сильно прикусывать нижнюю губу, чтобы не застонать, боясь, что другие могут их услышать, но она не знает, есть ли от этого польза, потому что есть и другие звуки, которые нужно учитывать, но она не может их контролировать.       Как и звук, который издавали его бедра при каждом толчке, шум голой плоти, натыкающейся друг на друга, был очень характерным и очень вульгарным. Он звенел так громко, что она не удивилась бы, если бы его услышали все остальные. Позорно, но это ее заводит.       В мгновение ока она превратилась в такую ​​непристойную женщину. Она посмотрела вниз, туда, где соединялись их гениталии, и ее киска запульсировала еще сильнее.       Она прижалась к нему сильнее, желая, чтобы он вошел глубже, быстрее. Гию увлекся, позволяя своему телу все больше и больше падать на ее, пока она не почувствовала, что он собирается ее раздавить, и вместо того, чтобы жаловаться, ей это понравилось. В его прочности и большом размере есть что-то, что радует ее, так же как и в силе, которую он использует, когда держит любую часть ее.       Ее оргазм постепенно нарастает, и она знает, что он тоже близок к своему пределу. Она не вынесет, если он кончит, не дав ей кончить, поэтому она ищет этого экстаза. Она двигает бедрами и отчаянно ищет трения, используя одну из своих рук для стимуляции клитора.       В это время существуют только они, больше ничего нет. Нет сожалений, нет боли, нет стресса. Она не думает обо всем, с чем ей приходится иметь дело, обо всех ролях, которые она должна исполнить, об ожиданиях, которые она надеется оправдать, которые она должна оправдать. Она не Шинобу Кочо, Столп Насекомого, которая должна быть сильной, чтобы нести ответственность за каждого человека, которого не удалось спасти, и каждого демона, которого она не смогла убить вовремя.       Теперь она просто женщина, делающая что-то столь же обыденное, как использование своего тела для собственного удовольствия.       К счастью, не требуется много времени, чтобы добраться туда, куда она хочет, кульминация обрушивается на нее с силой урагана. Она трясется, напрягается, спазмы пробегают по всем уголкам ее существа, ее ноги сгибаются, а зрачки выходят за пределы век. Если она и стонала слишком громко, то не замечала.       Гию следует за ней, вытаскивая свой член из нее и выпуская свою сперму на ее живот, дрожа. Он выглядит таким уязвимым, что это вызывает у нее диссонанс, и все же это очень пленительно.       Удивительно, как ее дыхание вышло из-под контроля: теперь она может только делать большие вдохи, как будто ее подвергли самым жестоким тренировкам. Он падает рядом с ней. Долгое время тишина сохраняется, прерываемая только подъемом и падением их грудных клеток. Даже после этого все еще приятно. Ее промежность охватывает длительное покалывание, и она не думает, что это скоро пройдет.       Вероятно, ей станет больнее, но она привыкла переносить боль.       Она смотрит на него, она не может предотвратить возникновение определенных чувств, которых не было раньше. После того, как он держал ее так близко, целовал ее, касался ее, любил ее, она видит его в другом свете, и она задается вопросом, является ли это следствием пыла момента или она продолжит чувствовать себя так после сегодняшнего вечера.       Она ожидает, что он оглянется на нее, но он этого не делает. Он садится и остается неподвижным, как будто он размышляет, анализирует, медитирует. И как только она думает о том, чтобы приблизиться к нему, он встает и поднимает свою одежду с пола.       Он должен уйти, и она это знает. Она даже не хочет думать о том, какой скандал будет, если кто-то застанет их спящими вместе утром, или если его увидят выходящим из ее комнаты или из поместья в целом. Гию не ее жених, то, что они сделали, безнравственно. Она использовала его только для того, чтобы почувствовать себя хорошо на несколько минут, поэтому она не может попросить его остаться.       Зачем ей вообще хотеть, чтобы он остался? Она не влюблена в него. Он не тот тип мужчин, в которого она могла бы влюбиться, тот тип, о котором ее сестра всегда говорила, что она найдет его и будет обожать всеми фибрами своей души. Он тоже ее не любит, поэтому не смотрит на нее, он одевается с той же однообразностью и простотой, которая напоминает ей, как он надевает свою одежду после ее медицинских обследований.       И это так сильно на нее влияет, что она думает, что сейчас заплачет, и это смешно, потому что она не плакала уже много лет.       Она… совсем сошла с ума, да?