символ ножа на могильном камне

      сто двадцать восемь разговоров о чувствах под самые аморальные композиции всех времен и народов задерживаются в чужой пустой голове только белым шумом, сандей понимает это по туповатому взгляду в стену. хочется вырвать себе трахею и сказать: смотри, сука, схавай мою боль. он и не подавится. он встает и уходит на балкон, как обычно молча. его излюбленная дистанция на кончике пальца. он везде – вроде здесь, а вроде где-то там. он вредит всем – отсутствием, присутствием, участием, вниманием, избеганием. он одна большая ошибка, потому что даже не понимает сути. его попытки вернуть себе рассудок отзываются тупейшей болью в области сердца. сандей вздыхает. может, если он разобьет себе половину головы, до него наконец хоть что-то дойдет?       сандей начинает что-то понимать, когда блэйд опускается перед ним на колени, тянет нож и вторую руку.       — я никогда не пойму твоей боли. заставь хотя бы ее почувствовать, — он говорит тихо, смотрит пустыми убитыми глазами, в которых сандей ищет хотя бы частичку чего-то светлого. — вырежи себя на моей коже.       — надеюсь, на твоем могильном камне напишут: «погиб в попытке понять ближнего своего».       — только если ты напишешь, — он смеется, жмется лбом в бедро. — я хочу умереть от твоей руки.       — это невозможно.       чужая боль вытекает венозной кровью и солеными слезами на красивом ангельском лице. и, может быть, он начинает понимать. лезвие раздирает бледную кожу, глубже и сильнее, потому что сандею больно. принеси себя в жертву во имя ближнего, раздели с ним его боль и выпей своей разлитой по бокалам крови – все крутится в голове вихрем и потоком, пока желтые глаза внимательно следят. сандей чешет его за ухом, кусает сухие тонкие губы в попытке не разрыдаться. блэйд не может понять, но хочет. вскрытая рука, что это? ежедневное напоминание.       — ты хоть знаешь, из-за чего мне больно?       — из-за меня, — глухо отвечает, пока тридцать восемь сирен от машин служб спасения противным визгом проносятся в голове ближнего его.       — всех просишь тебя резать? — сандей тянет руку за бинтом. — или снова скажешь, что я особенный?       и в молчании его снова слов больше, чем в самом большом психологическом романе.