Ублюдки

Она перестреляла всех своих родных, но взяли ее за убийство шерифа Джо на мексиканской границе. Дотти плакала, потому что так привыкла выражать беспомощность. Совесть ничуть не мучит ее за содеянное. Врач сказал, что беременность протекает нормально. Но что нормального в том, что ее подложили в качестве залога отец и мачеха под убийцу матери? Шериф Джо трахал ее с упоением, наслаждаясь процессом, да и она была рада наконец-то лишиться девственности. А то воспоминания о первом жирном бойфренде, который был у нее в третьем классе, и чистая любовь не подходили к тому образу жизни, который вели все люди кругом. Дотти клинит. Она искренне надеется, что ее малыш будет не таким, как Джо, и не таким, как отец или брат. В тот самый вечер, когда она застрелила всех участников аферы, решалась судьба пятидесяти тысяч долларов по страховке матери, которую и убил Джо. Дотти захотела эти деньги и взяла. Пистолет в ее руках держался неровно — понадобилось более пяти выстрелов, чтобы лишить жизни всех присутствующих. Крови было столько, что в ней можно было купаться. Ей признали нормальной несколько психиатров, но безумие кроется в наивности. Слепому следованию тому, что скажет сильный. Нет характера, есть отдельные черты, взятые у каждого, кого она когда-либо встречала. А также алчность, проснувшаяся именно в тот момент, когда в руках оказалась пушка. Девочка-дерьмо, биомасса, подражающая людям. Ее, правда, за хорошее поведение выпускают погулять в общий двор. Живот округляется. Она поет песенки своему нерожденному ребенку, видя картину своего материнства идиллистической. Она выйдет на волю по амнистии, никто не сомневается, хотя впаривают ей совокупность по двум составам: наемничество и убийство нескольких лиц. Ах, Дотти, сидеть бы тебе до скончания века старой девой, терпя напутствия брата с отцом, и вспоминать свою первую привязанность к жирному мальчику, который тебя даже не целовал. Но вместо этого слушаешь рассказы соседки, которая завалила своего мужа за то, что тот трахал все, что движется. На седьмом месяце идет кровь. Ее быстро определяют в интенсивную терапию. Ребенок показывает головку раньше положенного срока. Боль адская. И кровь. Много крови. Дотти не думала, что в ней ее столько. Она орет так, что звук отскакивает от стекол в медкрыле. Силы покидают ее тело. Первого крика новорожденного не слышно после кесарева. Родился мертвым. Как и все чаяния Дотти с момента ее зачатия. Она родилась в грязи чужих пороков. И она умирает от общиной кровопотери на тюремной койке в свои девятнадцать. Жизни как таковой не было, вспомнить нечего. Слабые импульсы в мозгу не дают никакой мысли. Она беззвучно шевелит губами, пытаясь поймать врача за рукав и сказать, что хочет дать малышу имя. Ее не слушают. Сердце замедляет ход. Дефибллирятор не дает искры. Глаза Дотти закатываются, перед ними как в той песне про Барби — розовый домик и готовый веселиться Кен. Прощай, растрепанная блондинка. Твоя самоотверженность в принятии предложений твоей семьи сыграла с тобой дикую шутку.