Удача

      Клуб был полон запаха табака, алкоголя, чего-то приторно сладкого и, ко всему прочему, был битком набит людьми. Как в автобусе в час пик, люди же ленивые твари, которые не хотят тратиться и заботиться о своем удобстве, предпочитая собственной машине автобус. Ну, впрочем, они такие же, ведь сюда они приехали на метро, вдобавок еще пройдясь минут десять своим ходом. Люди друг от друга ничем не отличаются, это уже понятно обоим.       — Скажи, это было обязательно?       — Не нравится?       — Да.       Однако звукоизоляция тут хорошая, ничего не скажешь. С улицы музыку, орущую тут, не было слышно ни капли. Прохожий и не подумает, что спустись он на метр вниз под здание, окажется в месте разврата, алкоголя и "взрослой" жизни. Конечно, каждый может представить себе разную "взрослую" жизнь и каждый будет прав, если смотреть со своей колокольни. Все мы правы, пока дело не доходит до... А, нет, люди так устроены, что правыми себя считают всегда.       — Нет, давай уйдем...       — Я взял респиратор, дать?       — Ты за кого меня принимаешь?       Свет бил по глазам. Буквально бил; кнутом без пряника хлестал и заставлял прищуриться. Конечно, это эффект временный и вскоре глаза их привыкнут к такому калейдоскопу цветов, и все же пока здесь некомфортно от слова совсем. Человек удобно устроен - он может привыкнуть ко всему, чему потребуется. Некие стадии адаптации происходили с животными на протяжении веков и эр, а человек адаптируется ко всему, да еще и с пугающей скоростью.       — Да ладно, прям тебе не хотелось здесь побывать.       — Я хочу сберечь наш бюджет.       — Угомонись, экономист, плачу из своих.       Неужели они стали взрослыми? Как-то слишком рано.       — Это мой подарок нам на выпускной.       Выпускной из четырех лет ада в токийском университете спорта по атлетике.       — Или ссышь?       — Нет, просто...       — Ну так пошли!       Грубая хватка тяжелоатлета тянет за собой и Шото сдается. Ну, что поделать, если они наконец закончили свои учебные деньки и наконец могут назвать себя не малолетками с нулевым жизненным опытом и отсутствием личности взрослого человека. Хотя, Шото может заверить себя в том, что им обоим еще есть куда расти. И расти оба будут, рука об руку, вместе и всю жизнь.       И только смерть может их разлучить.       Как романтично. Бакуго уже блюет радугой.       В стороне какой-то мужик пачкает блевотой ламинат помещения и юбку проститутки. Видимо, читает мысли Шото. Надо бы поосторожнее с ними, да и в принципе стоит остерегаться всего в этом заведении. Шото тут впервые, Бакуго... Вроде у него был опыт, а то не быть, но Шото не уверен. Может, на сборах что-то было, однако легкоатлет не интересовался.       По крайней мере, Тодороки ни разу не видел Кацуки пьяным в стельку, чтоб от него несло перегаром за километр, а ноги заплетались с невозможностью нести основное тело. Они, атлеты, должны вести здоровый образ жизни, скажите, вписывается ли в него пьянка-гулянка?       И тогда чего они тут забыли?       — Не ломайся, хочешь, наймем шлю...       — Кацуки! Нам недавно 20 стукнуло!       — И что? — парни подходят к стойке, садясь на высокие стулья, — Именно, что нам исполнилось 20. — делает друг акцент на слове "исполнилось", — И, кстати, мне 21, не забывай.       Вот только хвастаться не надо. Наоборот, вопросы к тому, как они оказались на одном курсе, но в разных группах. Шото слегка отворачивает голову, как бы показывая свою неприятность к этой теме разговора, от чего Кацуки усмехается.       — Ну подуйся, а я пока закажу. Бармен!       И все-таки неправильно это. Они спортсмены, атлеты, и, наверное, одна поблажка не будет лишней... Стоп, не в ту сторону надо думать. Шото вообще противен алкоголь, и Бакуго это знает. И почему-то ведет его сюда. Ну не странный ли?       — Мне колу.       — Скучный! Может, коктейль возьмешь? — Кацуки, видимо, прямо таки хочет отметить знаменательное повзросление Шото. А Тодороки не хочет. Взросление Бакуго они почему-то не отмечали.       — Нет же, просто колу.       — И чего я с тобой вожусь?       Кто бы знал. Да никто ответить на этот вопрос не может. Бакуго еще с младшей школы к нему приклеился, хотя Шото явных признаков одобрения их дружбы не давал. Кацуки, как пиявка, на протяжении многих лет сосет, а вы что подумали, кровь у Шото, а Шото просто игнорирует это. На самом деле, компания Бакуго бывает очень даже приятной и нужной.       Они вместе столько прошли. Не вспомнить все. Шото не знал, что его ждет в будущем, Кацуки сбивался с пути, и все их проблемы они преодолели вместе. Шото ценил эту связь с придурком белобрысым, но корня привязанности не понимал. Возможно, просто никто его понять не мог, как смог понять его Кацуки. Ну, конечно, столько лет знакомы, грех не понять человека, с которым в школу ходят по одной дороге ежедневно, с которым ходят в общий клуб и на одну и ту же секцию. Они буквально весь день вместе. Теперь они живут в одной комнате в общаге, учатся в одной группе, и у них нет ровно ничего разного. Ну, если только направленность атлетики. Но это такая незначительная вещь, как, например, расстановка в волейболе. Какая разница, где стоять, если играешь в одну и ту же игру? Или стиль плавания. На дорожке все равны. Или хват ракетки. Играть ты будешь все равно, возьми ее двумя руками или одной. А если про настольный, то можно пером, можно обычно, смысл не изменится.       Что говорить, если иногда вместо Шото пишет Кацуки приставучим девушкам с параллели в ответ на их просьбы познакомиться. Самому Тодороки не хватает сил на отказ.       Бакуго заказал какой-то алкогольный напиток, добавил колу, кивнув на Шото, что-то ответил бармену, а после развернулся на сто восемьдесят градусов и посмотрел на танцпол с караоке.       Кто-то упал, кто-то завыл, у кого-то грохнулась тарелка с закуской.       — Шото.       — Нет.       — Да.

***

      Музыка уже не таранила уши, светодиоды и шар не слепили глаз, а горло привыкло к холодной коле. Бакуго во всю отжигал на танцполе под иностранные песни, в адекватности перевода которых Шото сомневался. Будучи хорошо знающим английский, каждая песня била под дых своими восклицаниями.       Шото пока сохранял рассудок, что не скажешь о Кацуки. Тот уже напился своего напитка, название которого Тодороки так и не понял. По запаху не определишь; тут вонища такая, что непонятно, блевотой тянет из стакана или из лужи в метре от него. Или это кто-то намочился? Или пролил напиток. Значит, воняет, все-таки, напиток.       В какую же дыру его привели.       Хотя, разнообразие в жизни нужно. Ведь так? Шото не против такого опыта, все пригодится потом. Рассказывать своим племянникам будет: "Я, будучи одной ногой на мировом чемпионате, свободно барахтался в бухле в каком-то заурядном баре". Приврать нужно обязательно, без этого никак. Подтвердить это, или опровергнуть, сможет один лишь Кацуки.       Шото надеется, что к тому времени они все еще будут общаться. Кацуки очень чуткий и приятный человек, просто остальные слишком недальнозоркие и неженки. Вот Шото его с детства приручил, как овчарку соседскую, теперь служит забором, на котором висит табличка: "Осторожно, собака злая, сожрет!"       Впрочем, работа забором его тоже устраивала. Так никто не сможет навредить ему. У всех людей хрупкие души, просто нужно уметь надавить туда, куда вообще-то не стоит. А у Бакуго душа нараспашку, а ведь колючая проволока кого-то может и не остановить.       Что же до Шото, то он не резал этот оголенный провод, он просто попросил отключить питание, порезался чуть-чуть о колючки, а после зашел на чужую территорию. И больше не покидал. Подход приручения этой псинки у Шото был свой, и оказался самый действенный. Так что Тодороки есть, чем хвастаться.       О, Кацуки идет. Шото убрал свою поясную сумку со стула, дав возможность присесть. Но Бакуго этот жест не оценил, махнув рукой бармену с просьбой повторить его заказ. Постояв перед сидящим Шото, Бакуго изучающе смотрел в лицо друга.       — Ты когда инопланетянином успел стать.       — А ты когда умственно-отсталым? — отвечать колкостью на колкость вошло в привычку. Обычно такие стрелялки не переходят границ.       Границы у них, к слову, могут потягаться с Марианской впадиной.       — Я отлить.       И ушел. Смотрел-смотрел в радужку гетерохромных глаз Шото, а после ушел. Кацуки подолгу может смотреть на лицо Тодороки, говоря: "Ебло красивое". И Шото знает об этом, отвечает в более культурной форме взаимностью, а после не обращает внимания. Эти наблюдения Кацуки идут с детства. Тот часто любил смотреть на красивое и странное. Вот и сейчас в их наскучившем Токио красивое только ебло Шото.       Ну, это как выражался Кацуки. Тодороки видит еще кучу вещей, что они не сделали в этом городе, а что говорить про остров, континент, мир?       Шото едва услышал стук стаканов и повернулся на бармена. Тот кивнул на два стакана с жидкостью и ушел обслуживать других. Разные цвета освещали стаканы разными оттенками, так что и понять, где чей стакан - невозможно.       Ну, Шото вообще удачливый. И пить хочется. Душно тут.

***

      — Фух, аж легче стало.       Бакуго подходит к сидя... Нет, лежащему на стойке Шото. Теребит разноцветные волосы, тянет за шиворот, поднимая голову. Тот будто пил неделю, не меньше. Кацуки же протрезвел слегка после похода в туалет.       — Боже, да ты пьян.       — Кто бы... говорил... — а силы ответить находит.       У Тодороки нет никакой стойкости к алкоголю. Его несет с одного глотка. Вообще, приходя сюда, Бакуго этим и руководствовался, но что-то не подумал про последствия, а теперь эта тушка сидит вся красная и еще смеет ему грубить.       Во придурок.       — Пошли хоть на диваны сядем, ты место занимаешь.       Ответа не последовало. Кацуки принял общее коллективное решение последовать своему предложению и подхватил пьяницу под плечи, стаскивая со стула и волоча на диваны. Как раз парочка уходит. Шото упал на диван, растекшись там, как вода на блюдечке. Через минуту к нему вернулся Бакуго со своим стаканом. Ну, точнее, со стаканом колы Шото.       — И не стыдно? Ты все высушил.       — И что. — мямлит Тодороки, поворачивая голову в сторону говорящего.       Ебать красивый. Шото за свои действия не готов отвечать, Кацуки знает об этом, иначе бы не пошел сюда с целью напоить Шото хотя бы раз за его 20 лет. Ну, реально, как можно вести такую насыщенную и интересную жизнь, при том не разу не выпить и не расслабиться?       Видимо, Шото достаточно расслабился. На всю жизнь, по его собственным меркам.       — Песня крутая. — Кацуки хотел разбавить атмосферу, повернулся посмотреть реакцию друга, а тот оказался в сантиметрах от его лица. И правда, алкоголь притупил его чувства, слух и понимание пространства тоже. А еще он творит чудеса.       Шото каким-то образом оказался полусидящим около Бакуго, смотрящим прямо в глаза цвета бархата, горячо дышащим и обжигающим щеку. Руки служили опорой, находясь на спинке дивана и на колене Бакуго. А после Шото с пьяным вздохом наклонился ближе.       Поцелуй вышел, откровенно говоря, очень странным, сумбурным, и поначалу Кацуки тупо смотрел на дрожащие ресницы парня.       Что? Шото?       Его мягкие и красные от прилива крови губы мяли нижнюю губу Кацуки. Он просто смотрел на эти длинные ресницы, а потом очнулся и понял, что целоваться Шото не умеет. Что он делает?       Это по-пьяни. Бакуго берет его за плечи и мягко оттягивает от себя. Все это неправильно. Надо на трезвый мозг и нормальный рассудок, а не вот так. Нет, первый поцелуй Шото не должен был быть таким.       На лице Шото такая катастрофа и Кацуки не может не подметить это.       — Выглядишь херово.       — Это ты херовый.       — Как мы залаяли. — мягкая заботливая улыбка сменяется оскалом, в глазах друга напротив светится желание, буквально светится и заставляет схватится за этот свет, как утопающий за воздух.       Теперь целует Бакуго. Жарко, им уже давно тут душно, а окон тут нет. Язык с привкусом алкоголя трется о губы и, наконец, попадает внутрь рта, переплетаясь с мягким языком Шото. Руки машинально сжимаются на плечах и нагибают вниз, заставляя лечь на стол. Кажется, они уронили чей-то напиток. Губы Шото слишком податливы, в уголках глаз скопились капли слез непонятно из-за чего, а руки обвились вокруг шеи Бакуго.       Воздух накалялся. Кацуки оторвался от сладкого вкуса колы, который все же доминировал, смотря на красное от смущения лицо лежащего.       — Вот ты дурак.       — А ты лучше?       — Естественно.