Лотос и дракон

Когда чужая — родная до жара — рука обвивает нежно, едва касаясь, талию, Цзян Чэн подозревает об обманном мороке вокруг сонного лица Лань Хуаня. Когда тягуче требовательно притягивают спиной к груди, он совершенно уверяется в плутовстве непорочного Ланя. — Теперь мое время, — пробормотал Лань Сичэнь, прижимаясь к шее Ваньиня так божественно обжигающе, ровно между двумя заикающимися ударами сердца. — Ревнуешь, серьезно? — неверяще шепчет Цзян Чэн, получая горячую усмешку в затылок. Наверняка свёл темные брови домиком растерянно, как делал — привык — всегда, защищаясь грозным выражением лица как броней. Лань Сичэнь — ничего — всё — запомнил, прельстился и увлекся мистической гармонией лотоса с пристани Юнмэн, что смотреть теперь излишне. Только прикрыть бесполезные глаза, неспособные передать красоту, да вести носом по тонкому стебельку шейки, вдыхая тонкий аромат мыла, нырять в темную вьюгу волос, небрежно собранных в пучок для сна. Вздрогнула голова — цветочной чашечкой — из выреза нижней рубахи, пара локонов опала воздушными лепестками на бледные веснушки, пыльцой рассыпанные по спине, манящие своей сладостью. А Лань Сичэнь точно эгоистичный шмель собирает — сцеловывает — цветень в губы, чтобы одному себе заготовить запас меда на долгую зиму разлуки. — Всегда, потому что ты единственный и невероятный, — уверяет легко в сотый раз и — не устанет — в тысячный. Чувствует, не глядя, как А-Чэн — все равно не верю! — поджал упрямо губы. — Это всего лишь мои бестолковые ученики. Ты, что всем адептам, — рука Лань Сичэня призывно оглаживает край ночной одежды, заставляя слова замереть на кончике языка вместе с выдохом, — моего ордена завидуешь? Договаривает едва дыша, судорожно руку возлюбленного удерживает на краю между тканью и кожей, а сам внутри — никогда не сознается — трепещет нежно, млеючи, водной рябью от ласкового ветерка. — Ммм, — ладонь Лань Хуаня плавно выскальзывает и продолжает путешествие в тысячу ли, бродя по знакомым закоулкам и укромным впадинам тазовых косточек, а Ваньинь позволяет, сдается без боя и мятежа, выгибает спину, чтобы прижаться сильней — до бессилья — к Лань Сичэню. — Я не люблю делиться. — Говорит тот, у кого в клане три тысячи правил о благочестии и скромности? — ехидничает Цзян Чэн, пытаясь сосредоточиться, пока проворные пальцы играли на боку замысловатую технику струн и описывали всë расширяющимися кругами каждый цунь его кожи. — Четыре тысячи, — поправляет он и дарит волосам свою невозможную тысячеликую улыбку вперемешку с внезапным поцелуем. Ваньиню плевать с высокой башни Кои, сколько этих глупых — точно им не нужных сейчас! — правил, но, в отместку, он тоже станет дразнить его бессмысленными разговорами. Нарочито играть с облаками, сеять ветер, чтоб пожать бурю. — Первое правило, ах! — полустон — на цыпочках как воздушная Ма-гу — выпорхнул из уст. Лань Сичэнь знает каждое правило наизусть — нет причин слушать, поэтому припадает к плавной шейке, стыдливо пунцовеющей за воротом, где каждая ниточка шелковая по сто раз перецелована. — Не распутничать! — Ни в коем случае, — оглаживает как струны гуциня — тонкие — ребра, а дрожащие пальцы, хрупче лотосовых лепестков, у́же лекарственных ноготков, слепо следуют за рукой Сичэня поверху рубашки, — но это не значит, что мне нравится делиться сокровенным. — Ты обо мне говоришь? — недоверчиво засопел Цзян Чэн, перекатываясь в объятьях, нос к носу поворачивается и, закусывая уста, которые сплошное целованье, заглядывает грустной глубиной глаз в глаза напротив. В цзинши покой и тишина, и лотосовые глаза, скрывающие целыми днями печаль ото всего мира, говорят ему одному о грустном, что, мол, не достойны комплиментов, уже одно хорошо, что Лань Сичэнь покрывает их пред своим строгим дядей, не ругает словами обидными, не наказывает привычными с малолетства тычками и изредка — не нужно часто! — одаривает улыбками да любовью. — Да, — вдыхает в губы и запечатывает поцелуем, чтоб осталось слово теплым огоньком в груди Ваньиня. Тот лежит неподвижно тихо, смежив длинные ресницы, только ворот, бесстыдно распахнутый, беспокойно теребит, открывая еще больший вид на ключицы. — Любовь к пиону — удел толпы. Я же один люблю лотос, — как он выходит из ила, но им не запачкан. — Продолжает Лань Сичэнь и, точно истомленный жаждой, припадает к источнику персика за приоткрытыми лепестками губ. — Как, купаясь на чистой ряби, он не обольщает. — Будто воздух кончился, и встречаются в поцелуе их жалобные уста. — Внутри он раскрыт, внешне он прост; запах его — чем дальше, тем чище. Совершенно прямым и чистым растет он; созерцать можно его издали, но нельзя забавляться им запросто. Ваньинь ловко, не покидая кольца рук привстает, вольготно усаживаясь — феей с горы Ушань, что утром рассеется тучкой, — на бедра мужчины и смотрит, каждой ресницей нацелясь, внимает, обратившись в слух. — Ну? — жадно шепчет он, заглядывает в лицо, точно зори его: глаза возлюбленного. — В любви к лотосу кто может сравниться со мной? — беспокойные руки на груди, под сердцем, где любовь, замирают. Из-под приспущеных век блестят глаза в ожидании продолжения. — Всё. А-Чэн молчит, потупивши глаза, склонив хрупкую шею-стебелек, лишь ресницы и губы красные, что рдеют водным шиповником, ведут спор, безмолвно возражают с укоризной: любить меня нельзя — никак не можно! Миг и подавленная печаль укрылась за широкими листьями лотосового пруда в глубине очей, сменилась лукавством: — Какой чудак! И вправду говорят, что вы, Лани, скрытые романтики, — и переливчато зазвенел яснее колокольчика ясности, а, отсмеявшись, сверкнул глазами шалыми и завис над Лань Сичэнем, положив руки рядом с его головой. — Я твое сокровище, наньжэнь? И водопад волос, сбежавший из пучка, занавесил весь мир от них, оставил наедине с интимным — детски наивным — вопросом, в ответ которого не поверят, но ждут. Чем больше Лань Сичэнь убеждает, тем больше городит Ваньинь неприступных стен, а после, без приступа, сдается — и снова — и так по кругу. Он никогда не упоминал о почивших родителях, зато — с лихвой — рассказывал, его названный брат, Вэй Усянь об этом и многом другом из детства, о честолюбивой мечте матери об идеальном наследнике, обратившейся давлеющим бременем для родного сына. А-Чэн взыскательно глядит, а многомудрый Цзэу-цзюнь молчит в ответ, слова позабыл для самого повседневного чувства и самой глубокой мысли, поэтому, приподнимаясь на локте, в лоб напряженный целует — заботу стирает, в очи, до краев полнящихся лотосами, целует — грусть снимает, в щеки туманно-розовые целует — румянец дарит, в губы медовые целует — вином поит. — Дороже всех артефактов из сокровищницы ордена, — ладони Лань Сичэня привычно — ощупью во сне найдут! — возвращаются, словно одну дорогу на свете ведают, к бедрам Цзян Чэна, а пальцы снова возобновляют странствие по ложбинкам родного тела, открывая новые неизведанные пути — предлинной жизни заклинателя не хватит, чтобы карту начертить. — Ты словно Инлун, — выдыхает шумно Ваньинь и томно вздрагивает от усмешки Лань Хуаня, приоткрывающей зубы — о, что бы он сделал с его бледной кожей, обладай он драконьими клыками! — и легкую наглость прищуренных глаз. Цзян Чэн целомудренно под алкающим взором убирает с лица волосы, каждый волос — с царство ценою, и хочет наклониться для поцелуя, но только приобнимает лепестками губ чужие, как Лань Сичэнь меняет их положение под тактичный скрип кровати. Теперь, когда приятный вес возлюбленного между его ног, а на скулах полыхают краски цветения, Ваньинь без труда представляет, что за оленьими добрыми глазами и невинной улыбкой с чудесными — ни за что вслух не признается! — ямочками скрывается мифическое существо, которому подвластно сразить войско Чи Ю, повернуть реки вспять и за ночь темную вознести чужую душу на девятое небо. Он тихо рассмеялся, окольцовывая руками шею Лань Сичэня, и вспомнил момент, когда им посчастливилось в последний раз оказаться в такой позе — тогда стена правил Гусу Лань чуть не треснула от вопиющей пошлости, а юные адепты пораскрывали рты. — Ты хочешь повторения? — спросил Ваньинь и, вдохновенно улыбнувшись, потянулся к губам в любовном голоде. Если б знал силу своего взгляда: как божественно дышать, как от него дрожь сладострастья по спине вниз ползет. — Помнится, я победил в прошлый раз, — пробормотал Лань Сичэнь, с трудом отрываясь от желанных уст, — а хрупкий дерзкий заклинатель беспомощно лежал на земле в моей власти. — Помнится да забудется, ах! — упрямится игриво да не сдерживает упоительный вскрик — так изумительно ощущаются прикосновения губ на ключице. Что ж, Ваньинь тоже умеет озорничать! — Я не хрупкий. — плутовская улыбка отвлекает Лань Сичэня, завораживает шаловливым блеском, как драгоценные каменья Фуцанлуна, пока юркие ноги обхватывают бедра и прижимают запредельно близко. С торжественным придыханием, прерываясь на блаженные стоны. — Как заклинатель я не потерплю оскорблений и, — он вздыхает, очаровательно краснея, — с радостью докажу вам их необоснованн — ах! И доказывает, покорно встречая чувственные уста; жмурясь в эйфории, когда по жиле, вдоль всего тела стонущей, Лань Хуань губами движется, будто капли жемчужные сцеловывает с лепестков водного — без шипов — шиповника; заполошно шепча бессмыслицу голосом слабее воска, когда целуют острую коленку и двигаются ниже, ниже, ниже… Звон и шорох колокольчика и шелковой ленты, звякнуло кольцо, брошенное на тумбу, покатилось в пыльный угол, во след ему — струна гуциня, провожая. Там, на ворохе простыней и одежд, Лань Сичэнь играл по коже ловкими пальцами Расспрос, а Ваньинь всем телом пылко, с жаром, отвечал настойчиво — расслабленно — певуче до свету, до птиц. А после солнечные зайчики в глазах — послесвечение золотого ядра, губы саднящие и восторженной птицей бьющаяся мысль — Я же один люблю лотос! — донельзя глупая, сводящая радостью щеки, стирающая морщинку меж бровями. Пригревшись в руках Лань Хуаня, полусонно зевая тому в плечо и с удовольствием ловя шало родные губы, Цзян Чэн решил, что он совсем не против быть чьим-то сокровищем.