Зверь

Каждый бой Юмы проходит будто бы мимо него. Они все блеклые, невыразительные, без того чувства опасности, которое преследовало его до этого. Его соперникам нужно совсем не то, что нужно ему. Они хотят закончить как можно скорее, рассчитывают даже не на силу, а правило насчёт пересечения белой черты и последующего за этим вылета из Спортивного фестиваля. Юме нужно совсем другое. Удовольствие от каждого удара и вспышек боли. Азарт, разливающийся в крови с каждым движением. Адреналин, кружащий голову. Запах крови, боль и мазохистское удовольствие от битвы. На грани сил и возможностей, превосходя самого себя, чтобы, любуясь оскалом окровавленных зубов врага, понимать одну простую, но будоражащую вещь. Он не один зависим от этого чувства. Когда мысли покидают голову, уступая лишь инстинктам, когда дерешься даже не ради победы — это даже не нужно, — а чтобы жить и бороться за свою жизнь. Ради момента. Чтобы изводить свое тело до грани, чтобы уходить за грань человека и вести этот безумный танец со своим таким же партнёром. Где малейшая ошибка может стать фатальной. И здесь есть только один человек, готовый утолить эту жажду, который поймет его желания и сам в этом похож. С каждым недобоем жажда боя не притупляется, будто в разочаровании. Она разгорается все больше, чувствуя приближение чего-то незабываемого и все ощущения реальности притупляются, пока в голове крутится один настойчивый образ. И, боже, когда он вдруг оказывается перед Юмой в реальности, совсем недалеко, в паре десятков метров, скаля зубы в невозможной усмешке, что-то внутри дрожит. Они два неугомонных монстра, которых не в силах понять никому. Два монстра, не принятые обществом, которые так ощутимо для окружающих тянулись друг к другу и желали разорвать, сожрать и поглотить. И вот — момент, когда они сошлись, наконец настает. Они совсем не похожи на остальных, они совсем не для того здесь, и когда их взгляды встречаются, монстры изнутри отзываются, приветствуя друг друга. Только они знают, что другому надо. И только они могут это дать. Удерживаемые до этого цепями и другими, нормальными людьми, теперь они имеют полную свободу действий. Оба оголодали, с каждым оборванным обедом голодая все больше. И теперь то, чего так желали эти чудовища, наконец нашло их. Они пересеклись и прекрасно теперь видели, как другой ждал этого момента. Как тягостно и тоскливо ему было, как сжирало его изнутри желание снова ожить и вкусить это запретное удовольствие. — Попляши со мной. В то время как остальные, глядя на битву со стороны, могут только в ужасе прикрывать глаза, пока они избивают друг друга до полусмерти, сами же монстры, кажется, не замечают плачевного состояния друг друга и распаляются все больше. Когда они должны были терять силы и слабеть, скорость только становилась выше, удары точнее и сильнее. Ненормально-счастливые улыбки шире. Им было мало. Хотелось ещё, больше жара, лучше чувствовать свое тело и соперника. Кажется, чем больше они дрались, тем лучше начинали друг друга видеть, чувствовать и понимать. Кажется, будто они становились полными противоположностями друг друга, но такими похожими, что сердца, казалось, начинали биться в унисон. Остановить их даже при большом желании было невозможно. Правила не нарушались, и каким бы ужасающим не казалось побоище, никто не сдавался, никто не не был в состоянии немощности, и победу огласить было невозможно. Они были равны. Равны в своем безумии и непонятном желании вот так вот танцевать со смертью, разрывая все оковы и забывая обо всем на свете. За спиной Юмы больше не звенят кандалы, холод которых преследовал бы до конца жизни, не встреть он такого же, как он. Что-то душит изнутри, змея нашёптывает, что Кацуки Бакуго все равно не настолько схож с ним. Ему не ведать желания жить каждой секундой и попыток удержаться в этом мире с помощью боли, ему не ведать какого это — каждый раз быть готовым принять свою смерть и считать ее чем-то прекрасным. Однако Кацуки Бакуго здесь, в нем кипит смысл жизни и монстр грозится перегрызть глотку, щекоча нервы родным чувством опасности и смерти. В какой-то момент фантомное ощущение вражеской крови во рту становится реальным — она течет по подбородку и скапливается во рту, в ней измазаны пальцы, и взгляд у Юмы совсем дурной, когда он через силу отрывается от созерцания алых пятен перед глазами и таких же алых пятен на запачканной одежде. У Кацуки глаза того же цвета, он ухмыляется, и выглядит совсем не растерянным. А у Юмы едет крыша. Он отмечает это со странным, пузырящимся под ребрами весельем, улыбается широко-широко и искренне своему спасителю, пока глаза заливают пот и кровь. Серая жизнь, серый он, серое небытие разбивается на осколки как фоторамка, и все вокруг оглушает. Все слишком яркое, все слишком шумное, всего слишком много, и он сам теряется на доли секунды. А потом понимает, что трясется. Трясется, как чертов осенний листок на дереве поздней осенью, весь истрепаный ветром, трясется как кролик перед удавом, как сердце, которое вот-вот остановится, но продолжает настойчиво качать кровь. Все кружится, кружится в глазах, кружится карусель чертовых воспоминаний, а Юме весело, весело, и смех вырывается-выталкивается из груди как-то резко, болезненно, будто выходя через глотку вместе с осколками чертовой ничего не значащей жизни. О да, это больно, чертовски больно, но вместо слез и криков рвется наружу искренний, пугающий хохот. Сладковатый аромат кажется ненавязчивым, но до дурного мозга доходит, что и кто пытается сделать. У Юмы кружится голова, уже от другого, болит все и везде, в груди будто продолжают вилкой ковырять ноющую рану. Он пошатывается, не дышит через нос, плывущим взглядом успевая поймать силуэт согнувшегося в попытке сопротивляться Кацуки. Он уплывает куда-то в сторону и в верх, множество голосов умоляют наперебой оставить, не трогать, просят убить или о пощаде, угрожают смертью, а потом Юма оказывается в палате и только заполошно хватает ртом воздух. Вместо крика, стона, любого звука выходит только хрип, потому что в горло словно стекла натолкали, и ему больно-больно-больно, и губы искривляются в попытке сказать хоть что-то, рот распахивается в немом вопле, и ничего больше не выходит. Почему не дали продолжить, почему оборвали, почему снова золотая клетка?! В голове и Кацуки, и помогите, и спросите, и хочу умереть, потому что все вокруг снова сереет, он в ненавистной безопасности, а учителя продолжаюь давать ему то, что ему совсем не нужно. Ему вообще никогда не получить того, что ему действительно нужно позарез. У Бакуго перекошенное от злости лицо и полыхают ненавистью глаза, когда он вдруг врывается в палату. Юма хочет сказать многое, спросить, сорваться, выразить эмоции не словами, а прокричаться или что-то разрушить, но тело будто каменное, крик так и застряет в горле, будто кость, и эмоции все внутри, сворачиваются все более тугим клубком и затягиваются, натягиваются, готовые разорваться в любую секунду, а вместе с ними и Юма. Ему больно-больно-больно, и в груди продолжают ковырять тупым ножом, Юма кривится, сжимает одеяло на подтянутых к подбородку коленях до треска, скребёт беспомощно по нему пальцами, а в голове снова помоги, спроси меня, вытяни отсюда, но Бакуго Кацуки только ловит за ворот и подтягивает к своему лицу так близко, что горячее дыхание ложиться на лицо влажной пленкой, и боль в груди становится ещё сильнее. — Эй, — оскал на лице у него становиться все шире, — эй, — повторяет, — сделай так, чтобы я хотел убить тебя. Делай все, чтоб ненавидел. Усёк? У Бакуго на дне зрачков бесы, и оскал у него притягивающий настолько, что Юма видит царапину на губе, фантомный привкус крови уже на языке, а в следующий момент уже на губах; под языком — царапина, шероховатая, тоненькая, вкусная, как и сам чертов Бакуго Кацуки. Ссадин на теле уже нет, но раскаленные пальцы легко находят места, где они были, и до дрожи в коленях касаются, касаются, гладят и трогают так, что, находись Юма в стоячем положении, ноги давно бы подвели. Он хочет больше этого вкуса, ненамеренно цапает зубами за язык и не без удовольствия присасывается к нему, чтобы собрать всю дурманящую кровь до капли. От Кацуки все ещё пахнет опасностью, и запах этот щекочет что-то внутри, вынуждая чёртов орган качать кровь по телу быстрее. Пальцы на шее, опасность совсем близко; Бакуго достаточно только сжать их сильнее, чтобы оборвать жизнь, и пульс трепещет, бьётся под пальцами как плененная пташка, а на губах лежит чужая ухмылка, которую Кацуки вынуждает убрать, куснув за губу в ответ. Не больно, незаменто, но до крови и ненормального восторга в стремительно алеющих глазах. Юма не знает, как обожает эту его часть Бакуго, эту необузданность и дикость, полный эгоизм и совершенно дуреющего от опасности, смерти и боли его — чертового любимца Лиги Злодеев и объекта ненависти госпожи Удачи. — Усёк.