синдром участия и отсутствия

      Кейтлин становится первой, кто касается Мэдди по-настоящему — без ужимок, неловких хихиканий и отворачиваемой головы, как стыдясь смотреть, без подрагивающей руки, отдёргиваемой в последний момент, словно ошпарившись, доводя до мучительного разочарованного исступления. С девочками в училище, в тонких стенах общежития, строго после отбоя, когда сердце суматошно колотилось в большей степени из страха быть пойманными, чем из-за близости, было совсем не так, и по первости Мэдди позволяет себе замлеть, ощущая стену под спиной как опору, а ладонь Кейтлин, лежащую у неё на щеке — как вставший на надлежащее место, точно там всегда была идеально подходящая выемка, кусочек мозаики.       Поцелуй с ней неторопливый и мягкий, прерывистый, когда Кейтлин притормаживает и выдыхает Мэдди в приоткрытый в томящемся ожидании рот, а только затем проводит кончиком языка по нижней губе, чтобы дальше всосать её и немного оттянуть, не толкаясь дальше, как кружа.       Для Мэдди это первый серьёзный поцелуй, выходящий за рамки простеньких, почти стыдливых чмоков, когда губы едва соприкасаются на мгновение, быстрое, будто щелчок пальцами, так что кажется идеальным.       Ровно до той секунды, пока Кейтлин не сползает губами по её щеке, наискось проходясь через линию челюсти, чтобы упереться лбом в плечо и замереть с тяжёлым, не просто сбитым, а загнанным дыханием, оставив одну руку у Мэдди на щеке и рассеянно поглаживая самыми кончиками пальцев, точь-в-точь домашнего зверька, а второй стискивая её талию.       В точности для Кейтлин это единственный способ устоять на ногах.       И Мэдди не нужно обладать увесистым багажом опыта, чтобы понять, что дело отнюдь не в переизбытке страсти, от которого кружится голова и подгибаются ноги.       Стена начинает давить в затылок, и Мэдди вжимается в неё сильнее, чтобы заболело до онемения, в то время как плечо начинает ныть от тяжести чужого тела.       В день когда Кейтлин возвращается в штаб одна, без Вай, выбрасывая её имя из речи, как будто буквы бритвенно режут язык, и запрещая другим её упоминать, Мэдди знает, что ничего это не значит и тем более не обещает, потому что ей не нужно занимать чьё-то место — ей нужно своё собственное, а Вай оставляет в Кейтлин дыру таких масштабов, что во всём Верхнем городе не соберётся достаточно бетона, чтобы до краёв залить её.       Мэдди всегда знала, чего хочет: окончить училище, стать в ряды миротворцев и нести свой долг с честью, гордостью, высоко поднятой головой и расправленностью в обтянутых формой плечах, сколько бы винтовка не оттягивала руки.       Мэдди всегда знала, что хочет Кейтлин, но та не хочет её ни в одном из смыслов — и в этом проблема.       Они впервые спят вместе, не соприкасаясь даже складками одежды, просто в одном пространстве кровати, слыша дыхание друг друга, когда она приносит Кейтлин ужин спустя неделю после исчезновения Вай — не столько обязанность, сколько дурацкая щенячья потребность попасться на глаза, поймать взгляд и приложить к коже чужую благодарную улыбку. Мэдди оставляет поднос на столе, не скрываясь напрямую смотрит на Кейтлин, почти выпрашивая посмотреть в ответ, и разворачивается с ощущением надреза в груди, когда получает только сухое «спасибо», чтобы затормозить у самого порога, успев взяться за ручку двери, дёрнутая за загривок — фантомный звук позвякивания цепи — тихим, чуть более мягким «останься».       В момент, когда Мэдди рывком оборачивается, Кейтлин всё ещё не смотрит на неё, только теребит манжету блузки, и выглядит такой нуждающейся, что Мэдди не осознаёт, сама ли делает шаг к Кейтлин или её тянет самоубийственным влечением мотылька к языку свечи.       В тот вечер — и последующие — смысл имеет только просьба Кейтлин остаться с ней.       Принимать одни слова за другие — наихудшая из привычек, заблуждение не столько от слова «блуждать», сколько от «ослепнуть», потерявшись в густом тумане едкого газа без фильтрующей маски, и Мэдди, которую учили улавливать ложь и увиливания, распознавать опасность ещё на этапе привкуса, чтобы максимально предотвратить катастрофу, пропускает мимо глаз и ушей всё, что мало-мальски ставит под вопрос симпатию Кейтлин к ней. Находить её руку под столом и ободряюще сжимать во время корпления над картами в штабе, иметь право заправлять выпавшую прядь волос, попутно поглаживая по скуле, класть руку ей ровно между лопаток, затем бегло проходясь вниз по спине, когда подходит сзади, а Кейтлин настолько увлечена изучением развешенных по стене материалов по поиску Джинкс, что иначе не замечает её приближения, и даже это считывания как акт доверия с её стороны — всё это слишком сладко, пьяняще, чтобы добровольно отказаться.       Несмотря на бродящее на периферии рассудка, там, где затаилась здравость, понимание, что всё это зыбко.       Может быть, она закрывает глаза и уши, насколько бы ярким и громким всё ни было, потому что Кейтлин никогда и не врёт ей: если не звучит ни единого слова о любви и тем более обещаний — о совместном будущем, об обмене если не кольцами, то хотя бы символическими парными предметами или, на худой конец, о том, что будет рядом, то и уличить не в чем.       Тогда Мэдди сама виновата, что чересчур лично расценивает потребность Кейтлин в поддержке и утешении и вычитывает потаённые смыслы там, где их нет и никогда не было.       Потом случается этот поцелуй, и у Мэдди больше не остаётся свободы в маневрировании, потому что поцелуи — вовсе не то, что отличается многообразием толкований.       Сердце утяжелённо ёкает, когда спустя несколько долгих-предолгих, тянущихся целую вечность мгновений рука Кейтлин сначала соскальзывает с щеки Мэдди и опускается к другой на талию, а после они обе идут дальше, смыкаясь в сплошное кольцо за спиной, так что теперь Мэдди чувствует её всем телом — грудь вжата в грудь, живот к животу, а вместо лба Кейтлин зарывается носом ей в шею, продолжая громко и часто жарко дышать, что вскоре становится душно, но вместо того, чтобы оттолкнуть её, Мэдди с задержкой в несколько секунд поднимает руки и обнимает Кейтлин в ответ. Им некуда дальше вжиматься друг в друга — и так максимум, ближе только срастись костями, и всё же Мэдди привстаёт на носочки и подаётся вперёд, выгибаясь в руках Кейтлин, насколько это возможно, чтобы прильнуть к ней вплотную, до почти хруста в рёбрах, и ткнуться кончиком носа в топкую нежность воротника её дорогого свитера. Пахнет застарелой, впитавшейся в сами нити сладостью, плотной, слегка пудровой, которой никак не получается надышаться и одновременно мерещится, что в ней можно запросто захлебнуться, даже не заметив этого. Под этим — едва различимая, но всё же явная, ни с чем не спутываемая прогорклость запаха пота, точно Кейтлин то ли и самой жарко, то ли она тренировалась.       То ли всё ещё пахнет днём, когда Вай исчезла из отряда — странная ассоциация, а в следующую же секунду Мэдди сводит брови и промаргивается, силясь осмыслить её, а затем слабо встряхивает головой, прогоняя, когда в груди начинает свербеть.       У Кейтлин оказываются беззащитные узкие плечи, и это становится открытием, хотя, в общем-то, логично, потому что она вся стройная, гибкая и изящная, пока не берёт в руки оружие, и всё же Мэдди ошеломляет то, насколько эта тонкость реальная и человеческая в обхвате её рук. В это мгновение Кейтлин, представляется, можно как сломать, стиснув со всей силой в объятиях, так и сломаться о неё, треснув и раскрошившись.       Игра как будто бы стоит свеч — такое решение принимает Мэдди, жмурясь и перемещая руки немного выше, не столько обнимая Кейтлин, сколько повисая у неё на шее, когда чувствует уже не судорожные вдохи и выдохи, а горячее прикосновение её губ чуть выше воротника. Касается — и застывает, не сдвигаясь несколько секунд, словно в ожидании реакции, а Мэдди точно также цепенеет на сделанном глубоком вдохе, не решаясь выдохнуть и тем более пошевелиться, лишь бы не спугнуть.       То, как Кейтлин точно также принимает решение, взвешивая и просчитывая, физически чувствуется в каждой секунде промедления, и чем дольше это тянется, тем труднее становится держать себя в руках, поэтому к моменту, когда она всё же решается, Мэдди вовсю колотит изнутри и начинает трясти всем телом сразу же, как пальцы Кейтлин, расцепившись находят край её форменного мундира и пробираются под него — всего за долю секунды перед тем, как она прикасается к Мэдди, это делает воздух, зябко опалив поясницу и проштопав мурашками до самой макушки. Ладонь у Кейтлин сухая и тёплая, немного шероховатая — не в той степени, когда отслаиваются заусенцы, тупо оцарапывая, и поглаживание, скованное, пробное, отзывается новой волной мурашек, на этот раз откровенно приятных. Они обе ведут себя неловко, скованно, хаотично касаясь в примеривании друг ко другу, и когда мундир оказывается расстёгнутым, как и сорочка под ним, а ладонь Кейтлин — на груди Мэдди, обхватывая, но не вмещая её целиком, то мир вокруг на короткий миг застывает, а в голове со щелчком смыкаются механизмы замка.       Никакого пути назад.       Всё происходит суетливо, несколько невпопад: поцелуи неглубокие, скользящие, в основном приходящиеся на случайные части тела, чем в губы, и ласки такие же неритмичные, то чересчур быстрые, что едва удаётся толком почувствовать что-то, то чересчур медленные, разогревающие нетерпение почувствовать больше до опасной границы с раздосадованностью и раздражением. Если к сухим рукам Кейтлин, измученным обращением с оружием и тренировками по рукопашному бою, Мэдди привыкает, то поражённо выдыхает, обнаруживая под слоями одежды горячую мягкость кожи живота, груди и бёдер. У Кейтлин оказываются невероятно сильные ноги, когда она обхватывает ими Мэдди за пояс, притягивая ближе к себе — и дальше они двигаются вразнобой, пробуя ласкать, сбиваясь и теряя темп, соскальзывая с правильных мест и тратя время на то, чтобы заново нащупать даже по подсказке друг от друга.       Всё происходит как-то… смазано.       Подгребая поближе к телу одеяло, кутаясь в него и поджимая пальцы, пока позвонки один за другим оттаивают, Мэдди винит в этом свою неопытность: у неё не было понятия о том, чего ждать и что делать, не говоря уже об умении, поэтому она сглатывает кислящее по бокам языка разочарование и сосредотачивается на трепете, всколыхивающемся в груди в ту секунду, когда Кейтлин проводит кончиками пальцев вдоль её спины, тихо спрашивая, всё ли в порядке, и зовёт к себе под бок, позволяя перекинуть через себя ногу и уткнуться лицом в грудь.       Мэдди обещает себе, что в следующий раз обязательно постарается, чтобы было лучше.       В следующий раз всё повторяется: Кейтлин ведёт себя ласково, направляя её руки и нашёптывая слова похвалы — сам по себе в голове всплывает неуместный вопрос, научилась ли этому с Вай, если они успели переспать до ссоры; после они лежат в постели, и она перебирает волосы Мэдди, снова проговаривая, мол, ничего страшного, что у неё не получилось довести Кейтлин до разрядки, потому что не это главное, но отделаться от едкого, подступающего к корню языка привкусом желчи раздражения и обиды не так просто, поэтому Мэдди выдавливает из себя улыбку, кивает и позволяет утешительно чмокнуть себя в лоб, в то время как посредине груди продолжает расти червоточина.       Спустя ещё несколько совместных ночей, во время которых поцелуи кажутся отчаянными, надрывными, а ласки — скомканными, даже скупыми и поверхностными, как торопящимися поскорее закончится, она приходит к отчётливому и ошеломительному — в первую очередь своей очевидностью — выводу, что Кейтлин не нуждается непосредственно в ней, скорее в самом наличии рядом человека, к которой можно прильнуть, обмениваясь теплом и прикосновениями, объятиями, теми же поцелуями и сексом как крайней формой близости, но только бы была.       И, опять же, сложно винить в этом Кейтлин, которая никогда не утверждала иное, говоря о любви или обещая совместное будущее, а, может быть, она и сама не осознаёт своих мотивов, хотя бы о чём-то в своей жизни не думая, осматривая со всех сторон и взвешивая, а просто делая.       А если не осознаёт, то значит ли, что принимает их отношения за нечто серьёзное и взаправду существующее, имеющее смысл и вес? Значит ли, что Мэдди всего лишь нужно собраться с силами, терпением и дать ей время привыкнуть к ней, впустить в своё сердце и позволить помочь залатать дыру на месте Вай, став не человеком рядом, а самой собой, Мэдди рядом с Кейтлин?       — Унизительно, не правда ли? — с хриплым смешком, обдавая стылостью снисходительного издевательского сочувствия спрашивает Амбесса, подлавливая её в солдатской раздевалке, у душевых, и стыд, который прокатывается по Мэдди в этот момент, вызван отнюдь не тем, что её видят голой — за столько лет учёбы и службы сложно не привыкнуть, сколько сиюсекундным пониманием, о чём идёт речь, и как раз это самое унизительное во всей ситуации.       Быть условно наедине в их странных отношениях втроём с Кейтлин и воспоминанием о Вай — это одно, в целом терпимо, но держать вывернутым сутью наружу перед кем-либо, в особенности перед Амбессой, от которой хочется тщательно скрыть любую свою слабость — совершенно другое, в действительности унизительное, оставляющее ощущение склизкости на коже.       То, что Мэдди не хватает сдержанности и дальновидности, она сразу же понимает и сама, стоит только позволить себе выпалить первое вспорхнувшее к губам:       — Это не какая-то служебная интрижка.       В конце концов, Амбесса могла иметь в виду много разных вещей, так что Мэдди сама выдаёт себя, фактически вручает себя в её руки, хотя уверена, что речь и правда шла о них с Кейтлин, и то, как она пытается оправдаться, считывает намёк и тотчас идёт у него на поводу, лучше всего говорит о том, что их отношения зыбкие.       Если абсолютно откровенно, то явно существующие даже не в голове, а только в фантазиях Мэдди, в которые она теперь не то что не верит, а даже не хочет больше воспроизводить, в точности заляпанную липкими неоттираемыми отпечатками пластинку.       В прошлом самую любимую пластинку.       — Само собой, — кивает Амбесса — в голосе не чувствуется сарказма, что настораживает сильнее, заставляя напрячься, окаменев животом, как в готовности поймать удар. Вместо этого она выпрямляется, отсоедившись от каменной стены, опершись на которую стояла, и протягивает Мэдди полотенце — режущее глаз своей белизной, такой контрастное и яркое, взаправду ослепительное на фоне её тёмной кожи. Проходит секунды две, прежде чем Мэдди осмысливает тот факт, что вся покрыта мурашками, и заставляет себя поднять руку, потянувшись за полотенцем. — Неприятно быть породистым псом, вместо которого выбирают какую-то потасканную дворнягу, да?       Пальцы резко подбираются, сжавшись не столько в кулак, сколько в обожжённую испуганность.       Нужно себя осечь, не позволить мыслям быть подхваченными словами Амбессы и понестись с сумасшедшей ревнивой оголтелостью.       Вай невероятная.       Вай сильная.       Вай бесстрашная.       Вай…       Мэдди поджимает губы, стискивает челюсти и сглатывает с усилием, сама не замечая, как начинает учащённо дышать в попытке запихнуть клокочущую внутри желчную горячесть обратно.       Вай всегда будет занимать отрезок простыни между Мэдди и Кейтлин.       И скользить призрачностью между их телами, держа ладонь поверх ладони Кейтлин, не позволяя ей ласкать Мэдди в полную силу, по-настоящему, как свою девушку, присутствуя в её мыслях постоянно, как ушедшая глубоко под кожу, что ничем не подцепить и не вытянуть, заноза.       Мэдди не нравится думать подобным образом о Вай.       Мэдди не хочет так думать о ней.       Амбесса настойчивее протягивает полотенце, как бы напоминая, что её терпение небезгранично, не говоря о благосклонности — само её присутствие здесь стоит воспринимать как оказанную честь, пожалуй, потому что скольким людям, помимо Кейтлин и своей дочери Мэл, перепадает столько внимания и тем более осмысленных разговоров с Амбессой.       Только какова мотивация?       Она считает, что Мэдди отвлекает Кейтлин от своих задач и пытается заставить отступить?       Не заботится же о благополучии Мэдди, которая всё-таки не настолько юна и наивна, чтобы всерьёз предположить подобное — люди вроде Амбессы, не столько стоящие у власти, сколько держащие её стальной хваткой в зубах, утробно рыча на любого посягнувшего, едва ли могут в действительности переживать за кого-то, в особенности за тех, кто не разделяет с ними одну кровь или не несёт в себе ценности.       Мэдди совершенно точно не имеет отношения к первому, то есть Амбесса рассматривает её полезной для себя?       Или всё же опасается, что потеряет контроль над Кейтлин?       Хотя было бы из-за кого, учитывая, как Мэдди не может безраздельно завладеть вниманием той, соревнуясь даже не с другим человеком, а с воспоминаниями.       Внезапной остротой ощущается то, что кожа вся встопорщена мурашками, а босые ступни потеряли в чувствительности, став ледяными, и Мэдди, перемнувшись с ноги на ногу, сглатывает — слюна вязкой тяжёлой густотой скатывается вниз по горлу, и на долю секунды мерещится, что суставы мучительно скрипят, когда Мэдди снова тянется и на этот раз перехватывает у Амбессы полотенце под такой истошный ритм сердцебиения, словно принимает от неё почётный орден.       — Надеюсь, ты поставила удачно, девочка, — хмыкает та, окинув её взглядом, и разворачивается, уходя, а Мэдди, кутаясь в полотенце, хотя толку от него мало — влажные плечи всё ещё зябко лижет воздух, а на кончиках волос собираются и падают капельки воды, — с трудом удерживается от того, чтобы по привычке вытянуться и отдать честь, выдыхая:       — Не сомневаюсь, мэм.       Этот ответ забавит Амбессу — по крайней мере, звук, который она издаёт, на миг остановившись в дверях и чуть повернув голову в сторону Мэдди, напоминает хриплый каркающий смешок, от которого мурашки только усиливаются, поутихшее было ощущение себя маленькой и глупой вспыхивает с новой силой. Оставшись в одиночестве в душевой, Мэдди приваливается плечом к стене, затем поворачивает голову и, закрыв глаза, прижимается кажущимся раскалённым и вздутым лбом к спасительно прохладной плитке.       Ей не хочется думать о том, что Кейтлин — это ошибка.       Трещина раскалывает воздух между ними резко, с оглушительностью взрыва: сон упрямо не приходит, сознание продолжает переваривать разговор с Амбессой, воспроизводить эпизоды из отношений с Кейтлин и подбрасывать тревожные образы того, как они расстаются по самым некрасивым, катастрофическим, дурацким сценариям. Мэдди ворочается с одного бока на другой, зарывается лицом в подушку, протяжно вздыхает и смиряется с мыслью, что этой ночью ей вряд ли удастся заснуть.       А потом случается это.       Сердце переворачивается, совершая следом сумасшедший, в точности врезающаяся по глупости птица в окно, скачок в середину груди, когда за её спиной Кейтлин, ёрзая, издаёт тихое, едва слышное вымученное постанывание:       — Вай…       С такими интонациями зовут тех, кого хотят видеть перед самой смертью, чтобы успели отпечататься на сетчатке и составить компанию в вечности; тех, чьё отсутствие ощущается как мука, кислородное голодание, и Кейтлин ни единого раза не произносила имя Мэдди подобным образом, даже когда они спорили и расходились по разным углам, а воздух между ними дрожал, в тонкости хлипкие стёкла. Ни одно из примирений и ни одна из встреч после длительного расставания из-за службы не начиналось с таких интонаций, и слышать её теперь в адрес Вай, а не себя, посреди ночи в их общей постели — пожалуй, нужно поблагодарить, что не во время секса — ощущается как предательство.       Или, что ещё хуже, взаправду крайне унизительная насмешка.       Не то чтобы к этому моменту Мэдди не успевает понять, что сердце Кейтлин по-прежнему принадлежит исключительно Вай, однако не только знать, но и видеть, слышать это воочию скручивает сердце в тугую пружину, готовую в любой миг рывком распрямиться и, скорее всего, лопнуть.       Садясь в постели, Мэдди ёжится и потирает плечи — жест исключительно машинальный, потому что она не чувствует холод как таковой, сосредоточившись всей собой на ноющем потягивании в груди, на болезненной пульсации сердца, усиливающейся на каждом ударе, отчего становится скорее удушливо, к лицу приливает жар.       Глупо злиться или обижаться на чувства как на то, что не поддаётся контролю, и всё же Мэдди злится и на Кейтлин, и на себя — в большей степени на себя за то, что игнорировала тревожные позвякивания беспокойства, предсказывающие, что в их отношениях что-то идёт не так, как должно быть у нормальных пар.       Осознание, что она сидит, стиснув челюсти в невозможность, в почти растрескивание зубов друг о друга под давлением, приходит в тот момент, когда те начинают ныть, а под подбородком собирается звенящее на грани с судорогой напряжение, и это явно не то, чего Мэдди ждала от перспективы спать с кем-то в одной постели. Челюсти усилием расслабляются, слабо поднывая, и на смену приходит тугой ком в горле, подкачивающий к тому месту, где секунду назад звенело напряжение, и Мэдди чётко понимает, что запускается обратный отсчёт до того мгновения, когда её прорвёт жалким всхлипом.       Ей нужен воздух, который не пропитан насквозь запахом Кейтлин.       Вслепую всовываясь ступнями в тапочки и также вслепую находя пеньюар, Мэдди набрасывает его и поспешно выскакивает из спальни — не бегом лишь по той причине, что не хочет споткнуться, поднять шум, разбудить Кейтлин и быть вынужденной объяснять свой истерический приступ. Её учили ни за что не сбегать, всегда стоять до конца и сражаться, и Мэдди рада, что сейчас ночь, и никто не видит её, растрёпанную и растерянную посреди коридора, словно бы за дверью — свора самых отбитых бандитов Нижнего города, а не спальня Кейтлин.       Проскакивает мысль, что с ними Мэдди справилась бы с бо́льшей лёгкостью, чем с ситуацией, где оказывается, и это выталкивает из горла смешок, который она в тот же миг ловит, прижав к губам ладонь.       Раньше она и мечтать не могла о том, чтобы стать частой гостьей в спальне Кейтлин.       Теперь же её скручивает болезненным спазмом по всему телу от мысли вернуться.       Абсурдно.       — Как думаешь, выйдет ли хороший лидер из той, что неспособна смотреть вперёд и двигаться к будущему? — голос Амбессы, раздающийся совсем близко, заставляет вздрогнуть и по привычке вскинуть руку, потянувшись за ружьём, чтобы схватить воздух, с особенной остротой почувствовав свою уязвимость перед ней — и нельзя сказать, что с ружьём Мэдди стала бы с Амбессой на равных, но иллюзия этой защищённости лучше, чем безоговорочная обнажённость невесомых сорочки и пеньюара. То ли в полумраке коридора, слабо освещённого лунным светом, то ли в невнимательности, будучи полностью погружённой в себя, Мэдди не замечает её ровно до этого мгновения, зато теперь не открывает взгляд, боясь даже моргнуть лишний раз и упустить на долю секунды из виду, подарив короткую фору. Саму Амбессу это не волнует, судя по тому, как она продолжает вальяжно стоять у стены, скрестив руки на груди, и смотреть на Мэдди, в точности на зверька, диковинного, но не внушающего ни страха, ни отдалённого опасения. — Она никак не может отпустить ту девчонку — и это проблема.       Откуда Амбессе знать, что срывается с губ Кейтлин в стенах её собственной спальни?       С другой стороны, это же Амбесса.       — Вы же сами… — хмуро начинает и не договаривает Мэдди, отчасти осекаясь самостоятельно, а отчасти перебиваемая смешком, который та издаёт, продолжая за неё, взмахнув рукой:       — Вручила ей власть? Да, верно. Видишь ли, никто из нас, даже самые сильные и опытные, на застрахован от того, чтобы ошибиться в человеке, — и пускай звучит непохоже на обыкновенные речи Амбессы, её шаги всё такие же грузные и гулкие, действительно наступающие, производят угрожающее впечатление, вынуждая Мэдди поневоле сделать шаг назад и остановиться только огромным усилием, потому что отступать как таковое некуда, а упереться в стену отдаёт безоговорочной загнанностью в угол. Амбесса же подходит всё ближе, в буквальности наступает, и сердце подскакивает Мэдди в горло, принимаясь колотиться там, хотя разум напоминает, что в этом нет смысла — в конце концов, Амбесса настоящая воительница, чьи непересчётные шрамы служат лучшим напоминанием о её силе и бесстрашии.       Мэдди в том числе хотела равняться на неё, так что глупо сейчас пятиться и отворачиваться, стремясь избежать столкновения взглядами.       Амбесса останавливается буквально в шаге от Мэдди, возвышаясь над ней, и в полумраке ночи, когда тени пролегают глубокой чернильной темнотой, что мерещится возможным не просто запачкаться, а увязнуть, в точности в трясине, выглядит всё-таки угрожающе. Само по себе вспоминается, как агрессивно она сражается во время тренировок с Кейтлин, как будто они находятся на всамделишном поле боя — пару раз Мэдди приходилось застать их за этим, и от остервенелости, с которой лязгало, встречаясь и почти выбивая искры, оружие, перехватывало дыхание.       Они всё же встречаются взглядами, и Мэдди не нужно выжидать какое-то время, чтобы знать, что будет первой, кто отведёт свой.       — Задумайся, девочка, стоит ли идти за той, кто не способна принимать правильные решения. К чему привела её блажь притащить в ваши ряды девчонку из Нижнего города? — вскидывает брови Амбесса — её лицо принимает снисходительно-вопросительное выражение, тем самым вынуждая Мэдди заново почувствовать себя юной, только-только поступившей кадеткой, которой задают вопрос с заранее определённым ответом, промахнуться мимо которого означает не просто разово опозориться, а посадить на себя пятно, отмыть которое будет стоить чрезвычайных, надрывных усилий, да и то всё равно обязательно останется полупрозрачный след, который придётся старательно прикрывать в страхе, что ткнут пальцем.       Рот приоткрывается, на губах и языке подрагивают, пританцовывая, слова в защиту Кейтлин, мол, дело не в том, что она не способна принимать правильные решения, а в её вере в людей, потому что сестринство Вай с Джинкс — весомый камень преткновения, в буквальности булыжник, споткнувшись о который немудрено сломать пальцы, и это проблема не столько Кейтлин, а Вай, которая поступает на службу без понимания долга и обязательств; сразу следом всплывают воспоминания о ней и том, какое искреннее восхищение она вызывала — и вызывает до сих пор, если отшвырнуть ревность — у Мэдди, маячила перед глазами воплощением силы, сумасшедшей мощности и твёрдости характера, и накатывает стыд.       Насколько справедливо говорить о предательстве Вай, которая между Кейтлин и службой, тем, что могло стать ей новым домом, и Джинкс выбрала последнюю, свою родную кровь, которой в детстве наверняка клялась, что всегда будет выбирать её сторону, как бы всё не обернулась, в то время как Мэдди из-за ревнивой обиды готова забыть о том, за какие качества выбирала её примером, а за какие — влюблялась в Кейтлин?       А справедливо ли, что Кейтлин ведёт себя с Мэдди, словно их связывает что-то настоящее, в сущности пользуется её чувствами и при этом не пускает на место Вай в своём сердце, даже не выделяет ей отдельного, пускай крохотного, но собственного закуточка?       Словно Вай в принципе заполняет всё её сердце целиком, и никакой проблемы — обидно, да, печально, но разбитое невзаимностью сердце не впервые случается с ней — не было бы, будь Кейтлин честна на этот счёт если не с самой собой, то хотя бы с Мэдди. В конце концов, она ведь не выпрашивала любовь, вполне хватало быть рядом с Кейтлин, получать её внимание и тепло в качестве командира, потому что в этом состоит суть лёгкой влюблённости, которая не требует взаимности и запросто удовлетворяется всего лишь присутствием под боком, обменом взглядами и улыбками, приветственными взмахами рукой и непринуждённой болтовнёй за пределами обсуждения стратегий или политической ситуации.       Мэдди знает, что правда сама виновата, пойдя на поводу у Кейтлин и своих чувств, а в дальнейшем — оттягивая и оттягивая сложный разговор о том, что конкретно между ними происходит, и на чём основаны их отношения, но также не может отделаться от мысли, что Кейтлин поступает с ней эгоистично, почти жестоко, пытаясь их близостью спаять края дыры, оставшиеся после ухода Вай.       Отсутствие проговорённых вслух обещаний не отбирает у надежд право на существование.       Должно быть, каждая из мыслей высвечивается у Мэдди на лице, потому что Амбесса подходит к ней и снова заговаривает, низко и неторопливо, вкрадчиво, так, что не слушать не получается:       — Сильным людям приходится принимать непростые решения, — её рука ложится на плечо Мэдди неподъёмной тяжестью каменной плиты, что тело почти в самом деле начинает крениться под её весом. Невозможно понять, о ком конкретно говорит Амбесса — о себе, о Кейтлин или напрямую о Мэдди, а, может быть, сразу обо всех и обо всём. Времени подумать над этим ей не дают: продолжая цепко держать её за плечо, Амбесса наклоняется и произносит ещё на полтона тише, шепчет в самое ухо, заставляя волоски на загривке зашевелиться и встопорщиться: — Но кто-то же должен их принимать, верно?       Ответ не требуется — смысл явно в том, чтобы оставить Мэдди наедине со врезанностью вопроса в мозг, поскольку Амбесса, выпрямившись, отпускает её плечо и удаляется, тяжестью шагов, отдающихся в ушах, впечатвая каждое своё слово глубже в сознание Мэдди, что не отмахнуться и не вытряхнуть из головы, как бы сильно ни хотелось.       Лишь когда вокруг становится в абсолютности тихо, ни одного постороннего звука, кроме призрачного шуршания сквозняка или негромкого переговаривания патрульных под окнами, Мэдди позволяет себе выдохнуть и привалиться спиной к ближайшей стене, не сползая вниз по ней, но ломаясь напополам и упираясь руками в колени, пока к опущенной голове приливает кровь, давя изнутри на лоб, глаза и виски. Рассеянно проносится мысль, что нужно вернуться в спальню к Кейтлин — и тут же сиюсекундной цепной реакцией, от чего вся кожа встаёт дыбом, в точности у взбешённой кошки, вспоминается, каким голосом та звала во сне Вай.       Как часто это происходит?       И происходило ли, пока Мэдди была здесь?       Что именно снилось Кейтлин?       Облизнув судорожным движением губы, неожиданно сухие, шероховатые, липнущие к языку, Мэдди прикрывает глаза и сосредотачивается на дыхании: насильственно медленный прерывистый вдох, для которого усилий требуется ровно столько же, сколько во время полноценной тренировки, и такой же медленный выдох — всё внутри, каждый орган, каждая мышца и кость содрогаются, пока Мэдди выравнивает дыхание и, наконец-таки, чувствует, что напряжение спадает, позволяя выпрямиться и, закрыв глаза, прижаться затылком к стене, пока голова кружится от внезапности изменения положения, а по груди разливается пустота, этакое предчувствие выпотрошенности, которая ещё не произошла.       Возможно, в словах Амбессы что-то есть.