Тост за окончание изгнания

      — Я — не он, — повторяет упрямо, убеждая не собеседника, скорее, а себя. Убедительно.       — Я помню это... Дань Хэн. Произносить имя, и знакомое до боли, и вовсе чуждое одновременно, терзающе поистине. Смотреть в глаза, бирюзой отливающие, что некогда лучились теплом — для него, генерала, одного, — и вовсе невыносимо. Но Цзинь Юань заставляет себя и смотреть в ответ мягко, скрывая скребущую печаль под всей маской непоколебимой, и говорить не как с Пожирателем Луны, а как с незнакомцем вовсе. Будто не были знакомы с давних пор, будто и впрямь юноша перед ним лишь перерождение без малейшей капли воспоминаний и тягот прошлого. Но если и впрямь напротив сидит не его старый товарищ и близкий друг, отчего же держится совершенно так же, как и Дань Фэн, соблюдая все традиции чайной церемонии видьядхара? держит чашку точь-в-точь, как он? пьёт неспешно, растягивая мгновения наслаждения терпким ароматным напитком надолго, пока чай не остынет? Ностальгический вздох таится за мягкой улыбкой, и лишь взгляд Дань Хэна, почти что суровый, несколько отвлекает от болезненных воспоминаний. Конечно, разумеется... теперь это совсем другой человек. Даже если получалось изображать это не слишком убедительно. Дань Хэн мог сколько угодно говорить, что человек он совсем другой, вовсе прошлым не скован и сбежать от него не пытается. Мог даже сам верить в это. Мог убеждать в этом хоть весь Звёздный Экспресс... только провести старого товарища не так просто. Чувствует генерал, как трепещется под такой же прочной маской, как и у него самого, Пожиратель Луны, тот, кто некогда стал большим, чем просто близкий друг, скрывшийся от мира — от изгнания и наказания за свой грех — от него, Цзинь Юаня. Прячется тот, кто познакомил его с очарованием звёзд на ночном небосводе, что соединяются в изысканные картины, кто встречал с ним рассвет, разливающийся лилово-янтарным маревом над Лофу, кто журил мягко за своеволие да промахи, а затем смеялся по-доброму, не в силах держать строгого вида слишком долго. Только вот зачем скрывает своё воспоминание здесь, наедине с генералом, последним, кто посмел бы припомнить вину прошлого или уличить в нарушении изгнания, Цзинь Юань не понимал. Может, дело в привычке закоренелой. Тем не менее генерал склоняет голову вбок слегка, а в улыбке таится лёгкая хитрость. Не время цепляться за прошлое, хотя удержаться, когда перед тобой — он — невыносимо тяжело.       — Раз уж наша встреча сегодня не ради дел, не откажешь составить компанию за хорошим вином? — а золотистые глаза внимательно скользят по фигуре за столом напротив. — Отметить окончание твоего изгнания.       — Вы позвали меня с этой целью? — прямолинеен, как и всегда, как и до этого, но полноценного отказа не даёт. На этот вопрос генерал усмехается и качает головой, на стол ставя изящную бутылку с витиеватыми узорами. Несомненно, напиток в ней имел высокую цену и вполне мог храниться в чьей-то коллекции.       — Не только. Но для меня это значимый день, уверен, что и для тебя тоже, — отвечает Цзинь Юань, разливая вино по чаркам. — Так почему бы не поднять за это тост? Дань Хэн молчит, кажется, не слишком разделяя эту идею, но и не уходит, лишь наблюдая, как льётся напиток, отдающий травянистыми нотками в аромате и чем-то пряным. Возможно, в прошлом воплощении он был ценителем подобного, зачастую разделяя сей процесс с близким другом. Возможно, воспоминания об этом жили всё ещё где-то на подкорке сознания. Возможно, скучал по тем временам, по тем чувствам, что витали вокруг в такие моменты. Возможно, только и всего. Даже если и впрямь так было, он не признается даже самому себе, не то, что генералу Лофу. Тем временем Цзинь Юань поднимает свою чарку, задумчиво смеряя взглядом напиток полупрозрачный. Подбирает слова — с трудом, впервые, казалось, за многие годы. Но пауза длится не слишком долго, и снова на губах играет уверенная улыбка.       — Я рад видеть тебя вновь в наших краях, хоть и совсем иным человеком. Теперь твои прошлые преступления прощены, и ты свободен от прошлого. За... Дань Хэна. Только вот радости от такого тоста не испытывает ни генерал, ни сам Дань Хэн. Будто не должно быть так, будто груз, не его, чужой, тяготил и отпускать не желал. Дань Хэн знал — это отголоски прошлого перерождения, откликающиеся на того, кто некогда был для Пожирателя Луны всем миром. Знал, понимал умом, что это не принадлежит ему, что чуждые воспоминания травят его душу. Но другое дело — Дань Фэн. Он, конечно, и сам знал, что в этом перерождении ему не место, его время прошло, но так запросто отпустить Цзинь Юаня, столь близкого, который, казалось, готов преподнести всего себя ему — старейшине видьядхаре, — скажи он только слово? "Ко всем эонам пусть идёт это перерождение, эта нелепая и бессмысленная игра в чужих", — запоздалым эхом отдаётся в голове Дань Хэна мысль, когда он тянет генерала за воротник к себе.