Попаданец

Серые стены грызли безжалостно. Чёрный лежал на спине, глядя в тёмный ночью потолок. Руки, сложенные на груди потряхивало, глаза не закрывались. Трудно любить когда никогда не любили тебя. Трудно, когда на собственной ненависти собаку съел. Когда кричал на зеркало с лицом белобрысого мальчишки что в жизни больше не заговоришь ни с кем, и бил по лицу на тебя непохожих до этого незадолго. Когда до сих пор болят все синяки от детских кулаков и протезов с костылями. Широкая ладонь судорожно сжала белую майку на груди. Вокруг тихо, но недостаточно. В ушах трещат помехи от мира вокруг, в груди скребут кошки. Больно не от чувств, а от их непринятия. Плохи не касания к нему, не чужие пальцы на шее. Не поцелуи, не объятия, не искренность, не улыбки, и даже не тот с кем они. Плохо что-то глубже. Что-то в костях и сухожилиях, что-то глубоко под кожей. Наверное в голове. Телу приятно чувствовать себя любимым, чувствовать себя в руках чужих, а голова все нудит о чем-то своём. Чёрный чувствовал себя фисташкой которую все пытаются и пытаются расгрызть. Вынуть съедобное, чтобы она ну хоть чем-то услужила. А фисташка вообще-то не планировала открываться. Она день за днем закрывалась, как раз чтобы всякие идиоты своими зубами к ней не лезли. Быть может нашлось бы менее глупое сравнение, но фисташка оказалась лучшей из всех. От каждого прожитого им дня Чёрный получал все больше поводов для беспокойства. Все казалось ему неправильным и нереальным. Такими чувствами к кому-то он в последний раз пылал давно. Так давно, что почти не помнит его лица, а от клички начинает колотить. Он не имел права уходить. Не имел права выбирать одного. Не имел права на ошибку, когда нёс охапкой детские души. Чёрный был одной из них. Одним из брошеных. Зубы заскрипели от напряжения. Всплывшая как утопленник в зимнем болоте рана была мерзкой и смутной, как плесень на чем-то забытом. Но любить кого-то ближе чем абсолютный идеал было проще. Проще и безопасней. Курильщик напрочь отвергал всё кроме Чёрного, и его мира. И делал это по своей воле, закрывая глаза на окружающую его бредятину. Чёрный со скрежетом где-то в нутре понимал что Курильщик такой же как те кого клял игроками и безумцами. Такой же до мозга костей. Но расстаться со своим ощущением безопасности не мог. Хотя, быть может, не будь Чёрного, он бы влился как родной. Прижился как очередной жучок в трухлявом пне. Но Чёрный есть. Чёрный влюбил его в себя, сам того не зная, и влюбился в ответ. Приковал к своей плоти. Они теперь против всех, и этим даже белые вороны, которыми они были до этого не могут похвастаться. Голова повернулась медленно, и неосознанно. Светлые глаза нашли в темноте мирно спящее лицо, с приоткрыты ртом. Красивое лицо красивого хозяина. Чёрный впился в простыню, дабы сохранить равновесие, но грудь стала вздыматься чаще. Влюбленность штука опасная, и до того едкая, что выжирает и мозг и тело. Он не стал бы будить Курильщика. Нет, ни за что. Вот ещё. Глупостями всякими чтоб его голову нагружать? Чёрный перевернулся. Тупой нос уткнулся в подушку, а зубы сцепились на наволочке. Ему нужно спокойствие, нужна разрядка. Ему стыдно до посинения. Стыдно за то какой он, и как на Курильщика реагирует. На его полные доверия глаза, на изящное лицо, на розовые губы. Чёрный делал так и раньше, до того как к этому всему получил неограниченный доступ, и ненавидел себя ещё больше, но сейчас сам себе он казался хуже. Курильщик натура такая.. Романтическая, что-ли. И запятнать его гордое и романтическое существо своими пошлостями – преступление. Но, ничего поделать со своими больными гармонами Чёрный не мог. Чувства его были сильными,новыми, и тянули в омуты,как ему казалось, больных фантазий. Перья заглушали приглушенные стоны. Жмурясь, он то поднимал лоб с подушки то опускал, пытаясь сбросить нараставшее напряжение. От ударов кулаком по прохудалому матрасу заболело ребро ладони. Он согнулся, приподнимая себя коленом над кроватью, и следующим моментом шлепнулся обратно, стараясь никого не разбудить. Чёрный снова посмотрел на Курильщика, снова укорил себя за пошлость, и вытер с краёв век слезы стыда. А после,спустя часы мучения, все же провалился в собственные липкие и жгучие грезы.