Заново

— Привет, любимая, — сквозь монотонный гам голосов, музыки и смеха, выкрикивает тот, на кого язык не поворачивается чтобы сказать: «любимый». — Как Алина? Кондратюк никогда не спрашивал, что с Сашей, как она, устала ли, плохо ли ей, и Трусова более не удивляется, когда старший в подобных телефоных звонках заводит тему дочери. Она свыклась и перестала переживать, что Марк её не любит. Это — факт. Неоспоримый факт того, что её муж никогда её не любил, не любит и не полюбит перестал терзать изнутри, оставил Трусову в покое. Она же знала на что идёт, она с этим соглашалась. Под алтарь выскочила, как запуганное животное, над которым держали огонь, грозясь превратить в пепел. Все, что было на этом недоразумении, как свадьба, Саша смутно помнит, знает только, что обручальное кольцо, сжимающее палец, как никогда туго, хоть почти болталось на исхудавшем теле, у неё имеется и она его, как покорная супруга носит, не снимая. Это Марк не носит, оправдываясь неудобством, хотя оба прекрасно понимали, как ненавистен этот брак Кондратюку. Оба понимали, но у обоих были собственные причины оставаться в одном доме, в одной семье и не разбегаться туда, куда хотелось и тянуло, словно магнитом. У обоих, пусть и разные, но цели, несущие за собой ряд обид, скандалов, недопониманий. И у них на двоих один ребенок, совсем ещё маленькая для того чтобы объяснить все, как есть и слишком взрослая для того чтобы уйти, не сказав и слова, говоря, что папа космонавт и улетел, девочка. Ей нужна здоровая, любящая семья, которая равноценно заботится о ней. Ей нужно счастье своих родителей, натянутые улыбки мамы, что все чаще, и чаще стали дергаться, содрогаться, словно нервный тик. Этот психический казус же не проходил ещё с той злосчастной Олимпиады, а может дольше, может она в целом всегда, как говорит муж, была психованой и истеричкой. Алине нужен папа, что мог бы защитить от нападок злых одногруппниц на катке или принести очередной подарок. Словно откуп, он вручал его сначала Саше, когда забегал домой, прося передать дочери, а затем снова исчезал за дверью, чему Трусова тихо радовалась, оставаясь одна в этих четырех стенах кухни, не имея возможности выйти, пройтись. Ей же нечего делать, как объявляет Кондратюк. — Хорошо, скоро поеду забирать её с катка, — равнодушно цедит девушка, облокачиваясь об стену в комнате. — Ты опять поздно? Молчание. Музыка на фоне стала, ещё более ясной, так же, как заливистый женский смех, пока Марк прижимая к себе телефон, прокричал: — Саш, ну что опять то? — недовольно перекрикивает тот, пока Саша закатывает глаза, отбрасывая от себя телефон. Лишь бы не слышать. — Саш, Саша… Саш! Затем несколько спешных гудков, говорящих о сброшенном вызове и Саша бросает тряпку, с хлестом ударяя ту об столешницу, когда мокрые после уборки руки закрыли глаза. Тихий стон, больше похожий на кратковременное рыдание огласил её друзей — мебель, о том, что очередной день у Трусовой повторяется. О том, что ничего не изменилось сново и нужно стиснув зубы, терпеть. Терпи Саша, терпи. Сердце стучит, разбивается каждый раз, когда Трусова паркуется напротив катка. Руки по привычке сжимают руль, словно насыщаясь от машины бензином и глаза, все ещё наполненные слезами ненависти смотрят на ЦСКА. Здесь она проводила последние месяца своей свободной жизни, если сжатые зубы, ужасающая врачей боль в спине и холодные руки проводящие по всему периметру её тела, можно назвать жизнью, свободой. Саша стараться не будет выставлять этот период сопротивления чем-то хорошим, хотя обосновано понимает, что имея выбор, она бы предпочла всё-таки вернуть туда. Это не так больно, что ли? Не больно? Что это за слова такие? Разве, может быть не больно, хоть где-то? Саша лечится, проходя кучу обследований, терапий, хныча от ножей боли на массажах и глотая очередные таблетки, обезболивающие, заглушая ту черноту, что рвалась наружу. Только, ничего из этого не могло залечить одну огромную дыру — её душу. Грешную, темную, ледяную и одновременно душную, пожирая каждого, кто, осмелев, дотрагивался до неё. Ничего не могло залечить и на кровоточащие, внутренние шрамы наложить пластырь нельзя. Ничего не могло вытащить Трусову за руки из наплаканного болота, покрытого тиной — всего того, что так и не вышло в свет, не огласило правду, ставя вечный, железный замок на уста. — Мамочка, привет, — жмется к животу девочка, чьи искренние, живые глазки с восторгом встретили Сашу. — Я сейчас, я быстро. Никто на Сашу сейчас так не смотрит. Тепло, нежно, с откровенной любовью и преданностью, не имея ни одной возможности обмануть, обхитрить и подвести. Никто Сашу сейчас так не обнимает, её вообще перестали касаться, старались обойти, вжаться во все углы, лишь бы быть дальше от неё, но эта светлая малышка с блондинистыми, торчащими во все стороны волосами, с серо-зелеными глазами, явно являвшаяся копией матери, искренне любила её. И Саше бы очень хотелось чтобы эта любовь не иссякла, чтобы хоть кто-то мог освещать её темную, никчемную жизнь, подсвечивая и поглаживая по спине. Чтобы также резво смеялась, улыбалась и радовалась каждой мелочи, сделанной для неё и для любимой мамы. Чтобы ни один яд не капнул ей на губы, очерствляя, превращая в глыбу льда. Саша делает все для этого, укрывая свою маленькую радость перебитыми крыльями, даря нечеловеческую, непосильную Трусовой заботу и любовь. — Привет, Алинушка, — улыбается в ответ бывшая спортсменка и присаживается на лавочку в раздевалке, — как дела? Ничего не болит? — Нет мамочка, — кивает девочка, чьи силы, видимо никак не могли закончится и та даже после многочисленных часов льда, офп и хореографии скакала перед красно-волосой. — У меня для тебя сюрприз. — Сюрприз? — поднимает брови девушка, беря маленькие, горячие ручки в свои. — а ну-ка показывай свой сюрприз. — натяжная улыбка , становящееся прелестной маской, с лица не спадает от чего ребенок смеется. — А папа? Я бы хотела показать и ему. — уже более строго добавляет малышка, доставая указательный палец. — Доченька, солнышко, ты же знаешь, что папа много работает. — склоняет голову Саша, всматриваясь в разочарованые, обиженные глаза спортсменки. — Давай мы ему все расскажем, как только он придет? Ладно? — Хорошо мамочка, — вновь засмеялась шустрая девчонка, не переставая скакать на месте. — Тогда закрой глаза, — командует Алина, пододвигая руки на глаза мамы, — вот так, и открой рот. По губам проскользнуло что-то прохладное, говорящее, что это-нечто взято со льда, оставляя капли на синем бантике губ. Маленькие пальчики торопливо подтолкнули сюрприз дальше в рот, командуя прожевывать. Как только зубы лопнули приятную оболочку, сладковато-кислый сок ополоснул изнутри, сразу же подкидывая Сашу над землей, душа и ломая без компромиссов. Дрожь. Противная до боли в спине и груди дрожь, которую без труда увидела девочка, тут же обхватывая трясущиеся руки мамы. Саша плачет, не сдерживаясь рыдает на глазах у её маленького лучика, что наверняка думал о своей вине. Но вина у сложившего принадлежит Трусовой. И никак не её невинной дочери. — Мамочка, что с тобой, тебе не понравилось? — взволновано спрашивает Алина, почти что откидывая от себя упаковку спелых, розовых, ненавистных ягод — малины. — К-кисло просто, очень, — сквозь слёзы и судороги отвечает девушка, тут же бросая на дочку пытливый, влажный взгляд. — Солнышко, скажи мне, пожалуйста, только честно, откуда она у тебя? Саша еле дышит, жадно глотая воздух между каждым словом, когда она снова смотрит на мучащие, убивающие ягоды, упаковку беря онемевшими пальцами. Внутри все рвется, разрывается, ломая стержень и связки, держащие её. Внутри осколки сердца жалко разрезают Трусову изнутри, заставляя ежится от боли, сгибаться, но смотреть на стоящую перед ней Алину. Она скулит, чуть сильнее сжимая ручонки, откидывая голову назад, когда из губ выплеснулась кровь. — Дядя Малина подарил мне за приземленый лутц. — бескорыстно отвечает девочка, продолжающая поглаживать маму свободной рукой. — Я сказала, что никогда не пробовала и он меня угостил. Сказал что ничего взамен не нужно, только чтобы мы с тобой порадовались. Сашу окончательно снесло. Смыло огромной волной боли и страха прошлого, что теперь так, отчаянно наступала ей на пятки, бормоча в ухо тем же, мягким, сладостным голосом о том, что никуда не уйдет, будет рядом, будет здесь и сейчас, впитается в кожу. Этого Саша боялась больше всего. Она молилась ночью на освобождение, но ровно с тем же усилием просило не возвращать ей людей, не принадлежащих её страданиям и смерти. Желала потери памяти у них двоих, молила, стоя на коленях, кричала и скулила, только бы все осталось на своих местах. Только бы не завлечь в свою черную дыру кого-то через чур светлого для неё, через чур любящего, что после стольких лет выливает свои слёзы ей на губы отвратительно-кислым вкусом одноименной ягоды. Саша просила чтобы не возвращался Илья. — Что за дядя? — сквозь слёзы, смывавшие всю тушь с лица спрашивает Трусова. С каждым словом, с каждым отчаянным дерганьем, сжимая девичьи пальцы сильнее. — Алиночка, расскажи маме, что за дядя? — Мама, он хороший, — успокаивает девочка, склоняя голову к плечу, — Малина хвалит меня, помогает коньки завязать, и он говорит, что я очень похожа на девушку, которую он любит. Трусову режет на несколько частей, разрывая кожу груди, когда слёзы новым потоком полились из глаз. Они щипали фарфор, по которому водопадом стекали на руки, превращаясь в льдинки. Они беспощадно царапали, оставляя красные линии, по которым проводят длинные, острые ногти. Словно, Саша умирала. Никто же не исключал смерть от болевого шока. — Я тебя расстроила? — пищит маленькая спортсменка, с надеждой смотря на плачущую мать. — Мамочка, прости, пожалуйста, хочешь я вас познакомлю? — Алина, давай с тобой договоримся? — тяжело вздохну, обратилась Саша, требуя полного внимания, — Никто больше о Малине знать не должен. Даже папа, хорошо? — Хорошо, мамочка, — торопливо закивала девочка. — И давай, оставим эти ягоды здесь, они мне не нравятся, папе тоже. — Саша спешно растирает рукавами глаза, что не переставали лить горькие, ледяные слёзы, почти что отбрасывая от себя манящую коробку. Её хочется трогать, хочется прижать к сердцу, хочет положить на неё голову и помимо свежего запаха ягод, почувствовать хотя бы отклик того сдостного аромата, который до боли сильно отпечаталась внутри. Не в сердце. Оно разбилось, с треском разламываясь под собой пол ещё тогда, когда кольцо ослепило своим притворным блеском. Саше хочется верить, что он брал её своими руками, оставляя отпечатки, ровно также сильно, как боится. Боится себя — монстра, что уже раз затягивала этого светлого ребенка на тот свет за собой, куда он бежал сам, протягивая руки, куда он сам хотел попасть, лишь бы вновь уткнуться в белую, напряженную шею Саши, вдыхая её запах, такой блаженный, обожаемый. Саша боится всего, что её окружает. Даже воздух — колючий, душащий стал страшен, как ночи без сна. Саша боится, что заразит своей болезнью своих родных, действительно, тех близких и одновременно далеких, которых ненавидел Кондратюк. Пожалуйста, только маленькая Алина стала нейтральной в его глазах. - Теперь, Алина, пошли домой, - трясущимися руками открывая переписку с Щербаковой, блеет Трусова. - Тебе ещё уроки делать.  - Нет, мамочка, я все уже сделала, мне дядя Малина помог, - Саша в последний раз искривилась, испугано взглянув на дочь, и поднесла телефон к уху.  - Аня, приезжай ко мне сейчас же...

***

Дверь за спиной рыжеволосой тихонько закрылась, оставляя Трусову вне детской комнаты, где мирно спала Алина. Сашу радовало, что хотя бы её безопасный сон и сон, в целом, она может защищать и оберегать. Ведь, только этот близкий человек живет в её доме и находится в одних и тех же квадратных метрах, что она. По сравнению с остальными, Саша делает, хоть что-то в помощь дочери. — Спит? — тихо, но в полный голос обратилась Щербакова, когда встретила Трусову на противоположном конце коридора. — Да, спит, — с той же интонацией ответила Саша, спешно зашагав к подруге. — Молодец, когда там Марк возвращается? — вывернувшись, как змея при произношении имени, Аня последовала за младшей на кухню. — Поздно, — бросила Саша, так и не поднимая глаза с пола, — Ты чай, кофе будешь? Поешь? — Нет, нет, спасибо, — залепетала Олимпийская чемпионка, качая головой, — можешь только воды налить пожалуйста. Подставив под ноги небольшой стульчик, Трусова достала розовый, прозрачный, стеклянный стакан, куда налила теплой воды и поставила перед Щербаковой. Что-то внутри, окровавленное, израненое, билось с тем же звуком, что стакан ставился на стол после редких глотков бывшей спортсменки напротив. Все еще сбивчивое дыхание сопутствовало каждому дерганому движению, когда Трусова села напротив, сложа на столе руки. — Что случилось? — снова поставив стакан на стол с характерным звуком, спросила Аня, — ты звонила мне и была чуть ли не до смерти напуганной. — Илья в Москве, — Саша вновь дергается, прикрывая намокшие глаза, когда его имя мягко, с тем же трепетом и нежностью, как раньше, ползет по её губам. — Он не просто в Москве, он в ЦСКА. Щербакова подавилась электризованным воздухом, округляя глаза до фантастических размеров. Все внутри той — смиренной наблюдательницы и созерцательницы почти что всей жизни Саши, перевернулось, а в горле встал булыжник, когда она видит хрустальные слезы на бледно-зеленых, выплаканных глазах. — Ты уверена? — хрипит старшая, хватая подругу за сложенные, сжатые руки. У Ани вспотели ладони, задрожали напряженные пальцы и губы сложились в тонкую полоску. — Не можешь ошибаться? — Он говорит моей дочери, что ищет любимую девушку, он приносит ей ягоды, помогает с домашней работой, — вываливает Трусова, роняя ледяные слёзы на рукава свитера. — Саша, — шепчет Олимпийская Чемпионка, двигаясь ещё ближе, сжимая сильнее. — Ты же добрая девочка, всегда была, разве, ты хочешь делать себе больно? Разве ты хочешь делать больно Илье? Аня почти что подпрыгнула с места, подбегая к младшей, что окончательно разламилась, снова градом роняя слёзы себе на руки, на кофту, на стол, на одежду Щербаковой. Сашу ломало все больше, и больше. Горячие щеки от обилия выплаканного за один день старались избежать обледенелых пальцев, что словно сосульки намокали и немели. — Но у меня нет выбора, — качает головой Саша, когда пытается вдохнуть полной грудью, нуждаясь в кислороде, как никогда, — что мне сделать? Я замужем, у нас ребенок и… — И ты счастлива? — серьезно, склонив голову перед Трусовой, спрашивает Аня. — Много ли Марк занимается этой семьей чтобы заметить, как вы исчезните? Мы обе знаем, что нет. Тогда в чем проблема? Саша, не наступай на одни и те же грабли дважды. — А Алина? Что мне ей сказать? Что я никогда не любила, не люблю и не полюблю её отца? — вспылила Трусова, сжимая кулаки, — В конце концов, чем она заслужила такую мать, что семью не смогла выстроить и без отца оставила? Она же никогда мне не простит. — Ты думаешь, что ей гораздо лучше видеть, как её мама плачет, умирает? — на этот раз и Щербакова, потеряв всю выносливость и прежнюю выдержку, с упором и натиском нависла над подругой. — Она же так и не узнает, что это такое — семейное счастье, если ты ей это не покажешь. Саша сжала обоими руками больные виски, не проходящие, как кажется, уже несколько лет. Ни одни таблетки не могли вывести из них ненависть и призрение ко всей своей ничтожной жизни, стоящей, как её ночные слёзы. Ни один совет врача, о смене обстановке, имиджа не мог осуществиться по одной лишь причине — Марк. Какая ещё стрижка Саша, ты совсем с ума сошла? Нет, ты ничего не поменяешь, — кричал Кондратюк на каждое заявление о своем желании постричься и смыть красный Саши, тут же отворачиваясь, словно, даже так она его раздражала и отталкивала. Куда ты собралась? Прогуляться? Разве у нас дома убрано, еда готова и у дочери сделаны уроки? — не отрываясь от мобильного ругался старший, и Саше бы закатить скандал, что она на кухне, как в тюрьме, не вылезая, что совсем задохнулась без воздуха, но ей же нужно держать семью. Кто ещё её удержит, если не Саша, которая сама болтается по течению, ударяюсь, то об один, то о другой борт хлипкого, с множеством заплаток, коробля? Никто. В этом то и заключалась вся ирония жизни, что никому, кроме Саши, её боль и не нужна была. Всем нужны были деньги, имя, фотографии с ней, как с счастливой женой, что, мол, только Марк — такой сильный, смелый и властный, заключил эту бойкую, дерзкую девочку под себя и заткнул её за пояс. Больше от неё ничего не требовалось, лишь образ. — Да не существует его, Ань, — мямлит Саша, сваливаясь на стол полноценно. — Все сказка, вранье. — Саша, соберись, — командуют Аня, собирай алую капну волос в хвост, что закрепляет резинкой. — С тебя уже достаточно, тебе плохо. Вставай, нужно умыться холодной водой. И у Ани — маленькой, идиальной, фарфоровой куклы силы откуда-то взялись вовсе не игрушечные, ибо Саша, настолько, исхудала, игнорируя все приемы пищи, занимаясь домашними делами, но старшая подруга на себя взвалила, откровенно, таща её ванну. Холодные брызги в бледное и пылающее лицо заставили вздрогнуть, покрыться мурашками, на что Аня укрывает полотенцем. Шустро и точечно касаясь всех тех мест, что важны для дееспособности, она смачивает холодной водой. К жизни возвращает и лицо у неё серьезное, через чур взрослое, такое, как в Пекине. Саша помнит. Аня тоже. Они обе помнят и знают, что там было на самом деле, зачем и как все встало на те места, что стоит по сей день и в истории прописано. Они обе странно точно помнят эту структуру, сколько бы времени не прошло, сколько бы Олимпиад не сменилось, в голове печать — 2022. Три двойки. 24 Зимняя Олимпиада. 2 помарки на приземлениях с четверного тулупа и двойного акселя в произвольной. 2 медаль — серебро и разорванная в клочья жизнь. Только Саше снова больно, больше не из-за себя, а за Аню, которой воспользовались еще хуже, которую ненавидят большую, над которой измывались больше. — Сашуль, почему ты не уйдешь? Почему ты не поговоришь с Ильей, что тебя на этот раз держит? Он здесь, он закончил карьеру, он лучший спортсмен Мира, как вы мечтали и хотели, ради чего все это было. — Аня чужую, слабую голову держит в руках, моляще смотря в стекляшки напротив. — Зачем ты себя насилуешь? Эта семья, как ты говоришь, обречена, это — факт. Исправлять ошибки никогда не поздно, тем более если это начали за тебя. Вот, как Алина реагирует, на него? — Она сказала — он хороший, — дергает бровью Трусова, что в полотенце кутается, как ребенок. — Аня, я так хочу обратно, я так… скучаю. — Вернись, Саша, перестань убивать себя, перестань убивать Илью. — кивает старшая. — Он здесь, совсем рядом и он один, совсем один.

***

— Ну что, как тренировка? — улыбается Олимпийский чемпион, когда девочка падает на стул напротив и открывает свой контейнер с едой. — Когда ждать четверной? — Представляешь, меня тренер похвалил и сказал, что мне немного до тройных осталось, я пробовала, — восхищенно, блестя зелеными глазами — юными копиями Сашиных, ответила младшая. — немного не докрутила. — Молодец, — кивает Малинин, — только аккуратно, все постепенно. Илья улыбается наблюдая за тем, как девочка, чуть ли не детально копирующая движение родной Саши, восторженно приступила к обеду. В еде вилкой ковыряется так, как Саша, ножками болтает, задевая колени так, как Саша, улыбается, щурясь так, как Саша и головой качает, словно пытается смотреть сразу во все стороны так, как Саша. Светло-русые волосы в пучок заплетены, заколками подкреплены, так, как делала Саша, зеленые глазки с лесным оттенком, символизирующим у Ильи счастье, такие, как у Саши. Все в этой маленькой, юркой, но уже бойкой девочке было, как у Саши и улыбка ностальгии на лице спортсмена расплывается стремительно. Ему бы дотронуться, рассмотреть, вдохнуть и с надеждой ждать, когда в нос ударит свежий сладкий аромат, что у Ильи, как наркотик. Хочется больше, и больше, даже после столького времени одиночества и холода, боли и ненависти. Ведь, Малинин все помнит, вплоть до того, как нужно провести по спине, чтоб вызвать мелкие мурашки. Он так проводит по одеялу, с которым спит в обнимку и боится расстаться. Он, искушенный жалкими иллюзиями и обманами, целует каменную стену, тут же дергаясь, просыпаясь. Дураки все те, кто говорит, что со временем чувства остывают, что эмоции с возрастом и привычкой медленно уходят в ремиссию. Илья готов сказать всем им в лицо, насколько они ошибаются и показать покрытое синяками тело, доведенное до перетренированного состояния, глаза с синяками под ними, говорящие о бессонных ночах и количестве сдержанных слез. Малинин с каждым днем все больше слетает с катушек, видя Сашу где-то за спиной. Бледную, как смерть, что протягивала ему свои серые руки и звала с собой на сторону мертвых, больных. Илья идёт к ней, не раздумывая и секунды, и вжимается в лебединую шею, прижимая к себе, к сердцу. Это полотенце. Чертово ненавистное полотенце, куда Илья слёзы вытирает и губы сжимает сильней. Илья Сашу найдет, он её украдет из ядовитых лап мужа и семьи. Он её приручит окончательно, не давая единого повода чтобы ускользнуть, как в прошлый раз… — Малина, ты чего грустный? — набив щеки макаронами, мямлит Алина, чьи глаза внимательно следили за тем, как менялся Илья. — Что случилось? — Я? Нет, нет, задумался просто, — потряхивая головой, отвечает спортсмен. — О чем? — игриво дернув головкой в сторону, улыбнулась младшая, — если не секрет. Расскажи, расскажи, расскажи. — Понимаешь, есть одна девочка, — сквозь сжатые губы и взгляд, направленный куда-то в сторону, в прошлое, начал Малинин, — когда мы были такого возраста, как ты, мы познакомились на катке, и чем взрослее мы становились, тем больше любили друг друга. Мы выросли, стали взрослыми, ну как, — вновь тряхнул головой Илья, запинаясь, — почти и она хотела чтобы я был счастлив, чтоб у меня было всё о чем я мечтаю: медали, рекорды, исполненые цели, титул. Она ушла. — острая боль пронзила горло, когда каждое слово удавалось произнести лишь с дрожью. — Ушла, чтобы я был счастлив, а мне на тот момент ничего не надо было кроме неё. Ни одна медаль, ни один титул — ничего, вот, только чтобы она была рядом. — А она знает об этом? — девочка, что с вниманием слушала и наблюдала, поправилась на стуле. — Да, знала, — выдыхает Илья, судорожно глотая воду. — Я приехал найти её. — Почему именно сюда? — подняв одну бровь, как делала Саша, спросила Алина. — Все, что я знаю, это то что, она в России, и то что ее ребенок вероятно тоже катается, — пожал плечами Илья, — я прихожу сюда каждый день с утра до вечера и жду. — Ты сказал тоже, значит и ты, и она спортсмены? — рассуждала девочка, облокотившись об руку. — Да, мы катались вместе некоторое время, — кивает Илья, словно резко обрел надежду и с вниманием уставился на думающую девочку перед ним. — Моя мама тоже каталась и папа катался, их все знают, — пока девочка бескорыстно загибала пальцы, у Ильи все внутри сжалось, словно все соки выжали и воздух из ребер вышел. — Ты, если катался, наверняка, слышал. — Твою маму не Саша зовут? — испуганно, но одновременно безразлично, чтобы не вызвать подозрений у девочки перед ним, спросил Илья, опустив глаза в пол. — Да, Саша, — кивнула младшая, беззаботно продолжая, — Саша Трусова, знаешь? — Знаю, — выплюнул Илья, чей вид походил на вид умирающего человека, руки задрожали, по позвоночнику прошелся ток и сердце застучало так резко и неожиданно, что испуг превратился в ужас. — И папа — Марк Кондратюк. Знаешь? — также, невзирая на то, как замер перед ней спортсмен. — Знаю, — тяжело глотая, кивнул он — каменный памятник, — а ты? Алина… — Кондратюк, — улыбнулась девочка своей солнечной улыбкой, ослепляя старшего до полуобморочного состояния. — я могу у мамы спросить, она точно всех знает, кто катался, она тебе поможет. — Нет, нет, нет, — залепетал Илья, — не надо, я сам, но спасибо вам за помощь. — Ладно, а тебя как зовут? — пожала плечами русая, — моя мама тебя знает? — Навряд ли, — бросил Малинин, у кого в глазах резко темнело и светлело, а все вокруг неслось с бешеной скоростью. — Илья Малинин. — Вот почему Малина, — засмеялась девочка, — это очень мило, я думаю, моя мама бы запомнила. Она меня иногда называет Алина — Малина, — вновь заулыбалась спортсменка. — Ой, мне пора, у меня офп. — Подожди, ко скольки тебя родители приводят? — вскрикнул тот, когда Алина неслась к выходу. — В девять. — В девять, — прошептал Илья, роняя голову на руки, увлажняя их всеми сдержанными слезами.

***

Холодный пот течет по щекам, скатываясь вниз под футболку, царапая все ещё нежную кожу спины. Она больше не блестит на свету, не переливается молочными оттенками и не пылает от внутреннего жара, просто потому, что этого жара и не существует вовсе. Нет его, иссяк. Испарился, поднимаясь облаком над блондинистой шевелюрой, над головой наседая. Давит, жмет и сгибает пополам это пресное создание с именем Илья Малинин. У Ильи дрожь не проходит, время от времени подбрасывая, того чуть сильнее, чем остальные судороги. Дикий страх так издевается над своей жертвой, превращая этого сильного и мужественного с виду человека, в жалкую пешку своих кошмаров и волнений. Во всем виновато желание. Это правда, здесь не ошиблись, что чем больше ты чего-либо желаешь, тем недоступнее и сказочнее это кажется. Вот, Саша и стала таким небожителем, ибо Малинин не может объяснить все то, что крутится, скачет внутри него. Того, что душит, разрезает изнутри, когда в голове мысли появляются, что она может быть и счастлива без него, и что его появление станет трагичным. На улице вместе с наступлением весны аккуратно проглядывают лучи солнца, того, что слепит и освещает землю до боли в глазах. Илья, словно крот, жмурится, отворачиваясь, но боясь упустить знакомый до боли силуэт, он спешно разворачивался обратно. Вовсе не холодно, напротив, люди снимают куртки, одевая жилетки или толстовки, но Илью трясет, как при ознобе. Он не удивится если болеет, это неудивительно от слова совсем, учитывая количество часов на льду, отсутствие сна и нормальной, полноценной еды. Учитывая отсутствие Саши рядом, это ожидаемо. Все, что ему — беспощному щенку остается — это сидеть на лавочке около входа, где его не увидят, но он свою цель распознает. У него нет права на ошибку. — Представляешь, мама, Илья тоже катается, — прозвенело над ухом, от чего Малинин сжался, выпрямился и, прищурившись, впечатался взглядом в пару мамы и дочки. — Катался, — чуть тише буркнула Трусова, когда закрыла двери машины и подошла к дочери, — а ты откуда знаешь? — задумчиво спросила Саша, чуть склонившись чтобы лучше видеть Алину. — Он мне рассказал, и та девочка, которая ему нравится, она тоже каталась, прям, как ты, — Трусова покочнулась, отводя взгляд куда-то далеко в сторону, а затем наверх. Плакать не любит, как восемь лет назад, неужели, этот её парень от которого она родила, не удосужился просто её послушать, пригреть и вытащить? Илья сжимает кулаки, тяжело сдерживаясь чтобы не сорваться с места и не броситься к ней, вжимая в себя. Ведь, это… это Саша. Настоящая, не во сне, не призрак и не иллюзия, а настоящая, полу-мертвая Саша, чей лик изменился до неузнаваемости. Её прекрасные, длинные волосы, с которыми Илья игрался, пальцами, как в песок на побережье, забираясь, покраснели до кровавого оттенка. Словно, все артерии из безжизненного, серого тела перешли в волосы и разлились фонтаном. Худощавые пальцы, что резкими движением хватали пряди на ветру, не показывают, а лишь намекают до какой степени бедная девочка исхудала. Серо-зеленый тон кожи из-за отсутствия свет и воздуха, бросался в глаза, как нельзя сильно. Её потрясывает, качает на ветру, как листочек, что вот-вот упадет и на дочь не смотрит, боясь уронить слёзы. — Правда? — тянет улыбку Трусова, все также смотря в небо, — Значит, мы чем-то похожи. — Да, очень, мама, — также задиристо и звонко улыбается девочка, — может, я вас познакомлю? Саша вздрогнула, с нескрываемым ужасом смотря на дочь и тут же выпустила из рук волосы. — Нет, не надо, — тараторит она, — пойдем я тебя отведу и папа тебя заберет. Алина молча кивает, смирно шагая за матерью, что с каждым дерганым, больным движением все больше походила на мертвеца, шатающегося по неведомым причинам в этом мире, якорем прошлого закрепленный. Вдох — выдох. Под ребрами разбивается не менее больной орган. Тук-тук. Тук-тук. — Саша! — крик души вырвался с губ младшего, когда девушка вернулась с арены и направилась к машине. — Сашенька! Трусова вздрогнула, быстро разворачиваясь, словно знала, что её окликнут, словно чувствовала спешные шаги за своей спиной. Будто, она ждала, когда её позовут, схватят за рукава джинсовки, не давая двинутся с места. Внутри все задрожало, забилось в судорогах, так и норовя выскочить из ненавистной оболочки — исхудавшего тела. В груди, напротив, все клетки до боли сильно сжимаются, не давая возможности вздохнуть, прийти в себя, осознать, ведь жизнь, нынче, висит на конском волоске. Хорошо на конском, Сашин бы — ломкий из-за недостатка витаминов и воздуха, давно бы не выдержал и оборвался. Илья — настоящий. Пусть, у него пряди посветлели, глаза поблекли, да и сам он весь вырос, возмужал, перетренировался, но то что это он, Саша чувствует по бьющему в виски запаху, медленно расползавшегося по венам. Родной, настоящий, без нотки парфюма, без потайного смысла, откровенный запах, от чего стеклянные глазки стали переливаться по-другому. Зеркало в них разбилось, раня веко своими осколками и слёзы, чуть ли не кровавые слёзы потекли из красных глазах, одинокими каплями рисуя на фарфоровых щеках. Саша не верит. От того страх, что все это очередная иллюзия и сон, становится ярче, и Трусова более не считает себя здоровой, правильной. Нет. Она больна. Больна, чем-то, что не вылечишь никогда, тем, от чего люди умирают, тем, что цепляется раз и на всю жизнь остается, тем, что из-за дня в день тяготит и душит. Она уж точно не правильная, не смиренная Саша, если так дрожит перед ним, невольно становясь ближе. Это не она, это сердце, что как оказалось, существует, только вовсе не так, как она думала — не для выживания, а для Ильи. Оно старается, прорывается, чтобы оказаться в его руках и прохрипеть измученным голосом: «держи, почини, забери» «оно твоё» «ты — его хозяин». Это не Саша, это все тело, мгновенно ватным становится, когда все те же мягкие руки, что проводили по каждой клетке кожи, аккуратно, с опаской, боясь, видимо, того же, что Саша — что она рассыпется и превратится в порох, проводят по её щеке, льдинки собирая. Словно, сокровища, держа капли на пальце, и когда вторым её раздавливает, понимает, что все это не сказка, не иллюзия, не его фантазия, а реальность. Сашенька, его маленькая, до безумия любимая девочка перед ним, просто прячется под этой хрупкой, ледяной фигуркой. Её заморозили, холодом нечеловеческим окатили и на колени поставили, от чего в глазах у неё дикий, животный страх, что Илья изменился, что согнет её, как все остальные, просить прощение заставит. От горла до легкого неведомые кошки оставили кровоточащие царапины и ожоги, от чего ни одно слово не выходит, только трясущиеся руки младшего за рукава хватают. Илья к груди прижимает. Ударить даже не пытается, только пальцы у него со всей, имеющейся в этом теле силой сжимают чужую джинсовку, пытаясь её впитать в себя. Себе. Собой. Он схож со сумасшедшим, что, рвано, содрогаясь обнимает её, давая следам впитаться в толстовку, в макушку целуя, в виски, по которым тарабанил пульс и от этого незримое счастье океаном разливается, что сердце Сашино для него стучится, что скучало, что все еще любит и потерять боится. — Илья, я прошу тебя, — молит Трусова, чьи руки спортсмена за шею к своей шее затягиваю, одного желая — его. — Прости меня, прости… Ноги у неё подгибаются, роняя все тело на колени и ужас застыл в глазах младшего. Саша — такая сильная, смелая Саша… её же убили… ее же в грязь превратили, заставили сдохнуть. Она перед ним на коленях стоит, судорожно за пальцы хватаясь, в слезах своих захлебываясь, моля, моля, настолько искренне, что Илья, как мужчина сдержать слёзы не может и упав рядом, на себя старшую тянет. Плачет. Сжимает, как только может, чтобы не задушить. Хотя, может именно этого Трусова хотела. Целует. Небрежно, чуть ли не прикусывая, рвано, но так, как хотела Саша.

***

— Что у вас с ним? — опустив брови так, что ледяные глаза врезались в Трусову, буркнул Илья. Девушка нахмурилась, чуть повела головой в сторону, явно ожидая пояснее или дополнение. Илья медлил, ожидал, что Саша сама скажет, ведь, именно так из её уст выйдет правда и не нужно будет гадать так или нет. Если предоставить выбор, то она выберет то, что ближе, но не то, что конкретно описывает, именно поэтому Малинин до последнего молчал. Но не в его силах игнорировать Сашку, тем более ту, что сейчас сидела перед ним. — Ну понятно, что вы замужем, — бросив взгляд на серебряное кольцо, обвивающее палец, оставляя вместе с ними, кого-то третьего, постороннего — ни кого иного, как совесть. — я бы такое не выбрал, — закатывает глаза Илья, и именно в этом движении Трусова узнает старого, пылкого друга, а в следствии самого близкого человека на земле, — понятно, что у вас ребенок, но не понятно, какие у вас взаимоотношения. И снова тишина, словно Саше рот заклеили. Она только может, как рыбка, приоткрывать и тут же закрывать губы. — Ладно, вы спите сейчас? — Саша вздрогнула после резкого вопроса Малинина, — вы типо любите друг друга? Ну там, обнимаетесь, целуетесь? — мямлит младший, что сам испытывал жуткий дискомфорт от этого допроса. — Нет… ничего нет, — пояснила Саша, вновь стыдливо опуская голову под стол. Илья больше не мальчик. Весь его вид, говорил о том, что из себя представляет этот человек. Приподнятый подбородок, но опущенные глаза, смотрящие на Трусову так, словно она ему принадлежит, раскрытые плечи с рукой, что лежала на спинке стула и ноги, лежащие одна на другой. Весь он был каким-то крайне важным, сильным и могущественным, от чего Саша стыдится своей жалкости и нос роняет к полу. — А Алина? — Саша резко приподняла взгляд, но так и не сумев поднять подбородок, вновь роняет. — Она же ваша дочь? — Да, наша, — кивает Саша, пока пальцы хрустят, сжимаются, разжимаются в её руках. Нервничает. Боится. — Твоя идея её так назвать? — искренняя, светлая улыбка, которая могла бы быть только на лице того юниора, что несмотря на свой возраст целовать умел потрясающе. — Сааань, — тянет младший, видя, как напугал и смутил девушку перед собой. Тогда он перепрыгивает со своего места на стул посередине, садится ближе, облокачиваясь локтями об колени, что уже не походило на статный вид её владельца, а напротив, на того, кто сам будет просить, чтоб она завладела им. Но все это был один человек — Илья. С далеко не детской внешностью, но и совсем не взрослый. Ребенок. — Сашуль, ты чего? — мягко спрашивает Малинин, в своих горячих руках сжимая нервные холодные Сашины пальцы. — Мм? — изогнувшись, как только мог, чтобы подлезть и увидеть опущенные глаза, повторяет он. Видимо, так было крайне не удобно. Он вырос, при чем и по росту тоже, настолько, что теперь Саше нужно приподнимать голову, а он мог без особого труда положить подбородок на её затылок. Ведь, раньше разница была лишь на пару сантиметров, совсем не заметная. Даже тогда, Саша чувствовала себя в безопасности, а теперь, на улице, чувствовала себя в крепости. Спрятаться в объятиях так чтобы никто не видел, для неё труда не представляет. Заключив чужие пальцы в одной руке, второй Малинин взялся за подбородок, приподнимая его так чтобы Трусова хотя бы взглянула на него. Хотелось бы ему чтоб она с тем же вниманием и трепетом смотрела и изучала его, как он, что каждую трещинку на губах заметит, рассмотрит и погасит желание в бледные губы впиться. Ему бы просто знать, что не все равно и этого достаточно, и это он получил в виде каждого, пусть и короткого, но говорящего взгляда. Словно, глаза и заключенный внутри ребенок, азбукой Морзе показывал, как скучал, как ждал, как хочет, как … любит? Любит же? Правда? — Да, я назвала, — тихо мямлит Трусова, когда Илья не отрывается от глаз и век, то и дело прикрывающих их. — Это все, что я могла. — Буду считать это честью, — мягко шепчет куда-то в губы, перед тем, как медленно, аккуратно, но до стягивающегося низа живота приятно, прильнуть к ним. Саше бы расслабиться, блаженно выдохнуть впервые за десять лет, но безымянный палец кольцо жмет, как никогда, ошейником стягиваясь на горле, не давая сделать желаемое. Она почти не отвечает, лишь не отстраняется, не бежит, хотя такие предательские мысли лезут в голову. В голову, что Трусова стала ненавидеть за всю боль и гореч в её жезни, что каждый день отравляла текущую кровь. Она же хочет. Внутри, за десятью тысячами решеток хочет приклеится к нему, обеими руками держать, не давая закончить сладостную пытку. Илья, наверное, смущен, потерялся, не понимая такой реакции. Малинин, наверное, думает, что Саше не нравится, что противно, или ещё хуже — плевать. Но чем больше девушка боролась, чем отчаяние сопротивлялась, тем хуже ей становилось и это видел спортсмен напротив. Его глаза прилипли к испуганной Саше, что руками глаза прикрывает от стыда и, тяжело дыша, роняет в них голову полноценно. Тяжко дышит, злиться и внутри себя, в голове, режет, что есть силы противное кольцо, оковой ставшее для неё. Малинин молчит, не говорит и слова, видя, как разваливается перед ним Трусова. Только руками за плечи приобнимает, тепло хотя бы телесно, на совсем малый срок, растирая. Вглубь его пустить, так чтоб корни пустил — не получилось, что, бесспорно, оставляет пустоту. Это же Илья, свою любовь, проявлявший через тактичность и действия, и вот, ему запретили её проявлять. — Прости пожалуйста, — хначет Саша, хоть глаза у неё, как на улице — стеклянные, ни одной эмоции не показывающие. — Все нормально, Сань, правда, — успокаивает Малинин, теплых рук с плеч не убирая. — мне не стоило бы… — Я пойду, Илья, — со скрипом двигая стул, вскакивает Трусова. Взгляд, лишь на миллисекунду к голубым глазам стремится тут же виновно опуская. — Нет, Саш, ты не можешь опять уйти, — хватает за рукав Илья. — Не можешь. — Я не ухожу, но и быть я здесь не должна, — отрезает Трусова, — мне нельзя. — Нельзя? — Нельзя.

***

И тут Илья понимает все: из-за чего та напугана весь день, что на улице, что в его квартире рядом с катком, из-за чего от одежды его отказалась, хотя идти было холодно, из-за чего она замужем, за этим придурком, что кроме мерзости не излучает ничего, из-за чего Алину так одержимо любит. Все Илья понял, когда увидел ужас в зеленых глазах. Мертвенный холод ползет по пальцам к груди, пронзает ребра насквозь, рвет сердце в клочья. Ноги не идут, не шевелятся вообще, онемели и лишь изредка подрагивают, перед дверью, боясь дернуть ручку. Словно, если та потянет тяжелое дерево, то откроется ящик Пандоры, на него рванет чернота из злобы и разочарования, собьет и растопчит. Дрожит. Ледяные пальцы ручку всё-таки охватываю, даже надавливают неуверенно, но потянуть не осмеливаются. Боится. Будто, маленький провинившийся ребенок, стоит и красные глаза от пола не отрывает. Тянет на себя, тихо переступая порог, чувствуя, что с каждым шагом тучи над ней сгущаются. Темно, только слабая лампа у кровати горит. Тихо, но через секунду по прикрытому ковром полу, слышатся торопливые шаги и фигура младшего перед ней выплывает. Она жмурится, ожидая криков, упреков почему не золотая, почему разревелась, почему такая слабая. Но вместо этого та же глухая тишина, что стучит по барабаным перепонкам, дублируя стук пульса, что с каждым ударом становился все чише, и чише, угрожая совсем потухнуть. — Где же ты была? — мягкий голос Ильи разрезает тихую пытку. Он не режет ее глубже, не душит, напротив, нежно прижимает к себе, словно, пытаясь понять, тут ли она, с ним ли, не умерла ли. — Прости, я не смогла, — и серебряную медаль Олимпиады она ему протягивает, моля, чтобы он от неё избавился. Илья с ней тогда так таскался. Везде рядом, везде, как хвостик ходит за ней и если Саша его не ведит, то неприменно чувствует теплое дыхание, мягкие касания сзади. Илья Сашу любить перестал, ещё когда был ребенком, когда мог лишь кофты с чехлами после льда подать и то не заслужив особого внимания, он её обожает. Словно, та не человек, не спортсменка топ-уровня, а божество. Смотрит на неё уже не влюбленно, а с щемящим восторгом, восхищением прилипает. Оторваться не может, вдохнуть не может, стоять ровно не может — земля из-под ног пропадает. Наверное, выглядит он жалко. Скача перед Трусовой квад аксели, на что та фыркала, цокала, глаза закатывала. Наверное, он ведет себя, как ребенок, когда всем своим видом внимание привлечь пытается: то выкинет что-то на льду, то разденется прям перед её носом, то на скейте шлепнется после очередного трюка. Наверное, выглядит он, как дурак полноценный, когда первый раз её поцеловал. Наверное… Но Саше нравится. Она смеется, улыбается, иногда принимая участия в его затеях. И на поцелуй отвечает, позволяя себя обнимать, трогать, в волосы зарываться. Такая сильная, необузданная, пылкая, но, как домашняя кошка, мурлычащая, когда Илья любимую тушку на себе располагает, укрывает пледом и обнимает. У Саши в крови, с пеленок, когда ту почти что выкинули из дома на лёд, как непоседу, платоническая любовь к Илье. Саша без теплящегося чувства в груди не Саша, как бы тяжело ей доверять не было, как бы не ломалась в ней жесткая, равнодушная натура. Она никогда не сможет любить так, как Илья. Пожалуй, это единственное, что отличает их — две капли воды. Одна взята из тихого, нежного с берегом, ласкающего скалы моря, другая из бушующего, темного, убивающего корабли. Саша никогда не будет смотреть на Илью так… нежно, что брови у младшего поднимаются, а черный, как чернила, по сравнению с цветом радужки, зрачок увеличивается в несколько раз. Саша никогда не будет касаться Ильи так… чутко, зная по какому участку молочной кожи провести, к какому прижаться губами, как прикусить. Она не даст даже треть того удовольствия, в котором купается сама, от которого выгибается, от недостатка которого скулит. Саша никогда не будет делать столько, сколько сделал для неё Илья. Шансы сравняться и выровнять счёт равны нулю. Но она этого хочет. Безумно хочет видеть теплую улыбку, когда она ему голову на плечо кладет, говоря, что мягко, хорошо. Поэтому делать так стала чаще. То подбородок дотянет, то лбом уткнется, то просто ляжет и пусть совсем не долго, от силы час длится их время, но по его течению, Саша чувствовала себя свободной, живой, она чувствовала себя Сашей. — Не хочешь? — томно выдыхая что-то сладкое, спрашивает Илья и руки его медленно с талии сползают. Саша к стене ещё больше жмется, мечется, сжимая в руках низ чужой толстовки. Это сущий ад видеть, как гаснет огонек счастья в глазах такого взрослого ребенка перед ней. У нее внутри два отряда борются — те, кто топят ее за предательство семьи, раз она так легко и так хорошо чувствует себя с другим, а не со своим мужем, чей ребенок тренируется в паре метрах от неё и второй, что топят ее за Илью, за неспособность помочь ему, пойти на встречу, сделать из него, наконец, не щенка, а того, кто с ней на ровне, тот, кто выше. — Хочу, но… — мямлит Трусова и пальцы серебряное, ненавистное кольцо крутят на пальце, заставляя ту сжаться и склониться в три погибели. Илья быстрым движением отвратительное, отягчающее кольцо с пальца снимает. Крутит в руках безделушку, рассматривая незамысловатые узоры по серебру и недолго думай, выкидывает его в настежь открытое окно. У Саши глаза округляются, шок, удивление, но не грамма злости или осуждения, ведь Илья сделал то, о чем она мечтала с самого первого дня — вышвырнуть этот чертов брак из окна в зелень, цветущих деревьев. — Потеряла, — пожимает плечами Малинин, выпавшую прядь порыжевших волос поправляет. — С кем не бывает. У Трусовой детский, неподдельный восторг, счастье и искорки в глазах заплясали шальным танцем, по которому спортсмен соскучился. Она двумя руками шею обхватывает, тянет на себя и целует. Без удушающего ошейника на шее, без бремя на груди, лишь глухие стуки чего-то ей неизвестного внутри груди слышатся.

***

— Сашка, привет, — залетает Щербакова. — Ну ничего себе, какая красота. Аня подходит ближе, крутя подругу в разные стороны, рассматривая белоснежное платье, что по телу младшей красиво опадало. Порыжевшие волосы подсвечивали зеленые глаза и золотые сережки-кольца весело переливались на майском свету. — Это точно ты? — ухмыляется Аня, что руками температуру измерить пытается, находя лишь живой пульс и жилку, что его показывала на шее. — Саша, я в шоке. — Что в шоке то сразу? — хитро улыбается Трусова, смотря на свое отражение в зеркале без страха и ненависти, а с улыбкой и удовлетворением. — Я что платье не могу одеть? — Можешь конечно, даже, одевай по чаще, тебе безумно идёт, но… — подняла брови Олимпийская Чемпионка, приподнимая указательный палец. — Ты даже когда только начинала с Марком, так не одевалась. Неужели, новый ухажор? — Не новый и не ухажор, а Илья, — чуть склонив голову цокает Трусова и наиграно закатывает глаза. — Господи, да неужели? — вознесла руки к небу Щербакова, — скажи, пожалуйста, чтобы хотя бы раз в жизни поступить так, как ты хочешь, нужно было тебя стукнуть? Ну и ошиблась ли ты? Только посмотри, как засеяла, как ты оживилась. Это все Илья, — в голове произносит и улыбается, ведь, не так это сложно думать, что ты счастлив, чувствовать это цветущее вместе с сиренью внутри себя и улыбаться не с натяжкой, не дергая губой, а смеясь, отклоняя голову назад. — Так, ладно, я же ненадолго, проездом, — натягивая на плечо сумочку, оставленную на столе при входе, тараторит Аня, — я полетела, тебе удачи, и … ну брось ты этого придурка, Хотя бы ради Алины. Она, как и ты, заслужила хорошего отца. Хорошего отца? Алина заслуживает самого лучшего папу, что есть на Земле. Алине нужен в первую очередь тот, кто будет всегда рядом. Тот, кто укроет, защитит от бед и страхов, что, как пиявки, цеплялись к сильным людям. Тот, кто любить будет. Тот, кто хотеть любить будет. — Саш, я тут подумал, — размеренно, спокойно начинает Илья над затылком, чуть сильнее к себе пододвигая. — Я пойму, если ты будешь против и не захочешь, это твоя семья, твой ребенок, но…- Саша неосознанно чужую кисть сжимает. — Может мы хотя бы попробуем стать семьей. — боязливый вдох и шустрое сердцебиение выдавало Малинина, что переживал, как оказывается не меньше Саши. Она присаживается, этим же поднимая Илью, что предельно внимательно смотрел за реакцией. Каждому морганию давая придуманный смысл. — Я хочу быть с тобой не по часу в день, а гораздо больше. Целый день, например. Целый день и ночь. Хочу чтобы Алина звала меня не просто Илья, а папа, — и он тут же замолкает, испугано по комнате глазами бегая, — но только если ты захочешь. Саша молчит, рассматривая покрывало на кровати, водя по его изгибам ноготком. Молчит и, кажется, она вообще не о чем не думает, наоборот все мысли прогоняет, раскрывая душу, открывая её маленьким ключиком, что появился, когда кольцо с её пальца улетело к свежим, зеленым листьям. — Хорошо, я хочу. — С…серьезно? — заикается Илья, на этот раз бегая в Сашиных глазах. — Да. — Спасибо, Сашенька, спасибо, — и тот всем своим громоздким телом наваливается, крепко обнимает, так, что пальцы по ребрам проводят, щекотя и Саша снова смеется.

***

— Ты тогда иди в комнату, мультик включай, а мне надо с папой поговорить, — поглаживая дочь по волосам, выдыхает Саша. — Хорошо? Страх — это залеченное чувство, что залепили пластырем и она не кровоточило, вновь встал перед глазами. Вот, Марк перед ней, понуривший голову вниз, нервно сглатывающий что-то алкогольное, чем пропахла вся кухня, стоял и, подобно хищнику, выжидал свою добычу. Саша медленными, беззвучными шагами двигается к нему, вставая напротив, по другую сторону кухонного стола. Бешеные глаза человека, что более не выглядел безразличным или через чур сильным, раз сумел обвести её вокруг пальца, сверкали яростью. Осталось лишь пустить пар, показать красный и он растерзать её, запросто это сделает. В этом доме у неё нет ни куска, где та могла бы спрятаться, защитится. Здесь все её и одновременно не принадлежащее ей. — Явилась, — буркнул Кондратюк, рыча, — ну и где ты пропадала весь день. Машинка не разобрана, со стола не убрано, еды нет. Что мне с Алиной есть, тебя вообще не волнуют люди кроме себя? — Мы с Алиной поели, — сдержано, но не опуская глаз, как ранее, отвечает Саша, — если ты хочешь есть можешь пойти и приготовить, не инвалид, по крайней мере. — Ты, мне кажется, совсем страх потеряла, — и вот, походкой хищника он направился к своей жертве, медленно шагая, толи от пьянства, толи желая издеваться. — Разоделась, накрасилась, как шлюха, на улице пропадаешь, хамишь, кольцо потеряла, может напомнить тебе, кто ты такая, — его палец вонзится в ключицу, больно забираясь под кость. — Себе напомни, — отталкивает Саша, видя, как звереет Марк, — ты- животное, не больше. Говоришь мне, что по делам, а сам шляешься со своей Валиевой, пока дочь меня спрашивает: где папа, где папа? Знаешь, что я ей ответила? Знаешь? Что папа её — Илья, с которым она весь день на катке, который в отличии от тебя, знает когда у неё соревнования, что ей нужно, что она хочет и дает это. — Илья? — усмехнулся Кондратюк. — Да ты опять взбредила, Трусова. Твой ненаглядный в Америке и тусит со своими подругами, похлеще меня. Прикинь, что не парень, то изменщик, вот чего ты заслужила. — хлесткая пощечина влетела в отвратительное лицо напротив. — Илья здесь, Илья выбросил это ебанное кольцо, с Ильей я была весь день, для него так оделась, — сквозь зубы рычит Трусова. — И Илья — тот, кто гнался за мной, а не за деньгами, Марк. — выплевывает его имя Саша. — Даже если так, ты замужем за мной, ребенок мой и ты, — рука огрела висок, схватив пряди рыжих волос. — никуда от меня не сбежишь, тупица. — Ошибаешься, ты, наверное забыл кем работает Аня — в суде, правильно. Поздравляю, Марк, ты больше не женат, у тебя нет ребенка, нет тех денег, а значит нет Камилы. У тебя больше нет ни-че-го.

***

Тонкий солнечный луч света прокрался в комнату, разгуливал по стенам, но, видимо, выбрав самое теплое и умиротворенное место, остановился на закрытых глазах Саши. Девушка ежится, хмурится, пряча нос в подушку, но вскоре понимая безвыходность своего положения, глаза полноценно открывает. Штора чуть приоткрыта, форму изменила из-за сидящих на подоконнике Ильи и Алины, что с детским интересом наблюдали за тем, как просыпался город. Илья изредка что-то шептал, что Саша лежа чуть дальше от окна разобрать не могла, Алина же отвечала в полный голос, надеясь на плотные шторы. — Значит, ты нашел ту девочку, которую искал столько лет? — подняла одну бровь младшая, обняв ноги и прислонившись к стеклу. — Да, я нашел, — шепчет Илья, и даже не видя их лиц и тел, Саша чувствует, как натянулась теплая улыбка на губах Ильи.