Амбивалентность

Уже минут десять оба тихо вздыхали, сидя один на кровати, а другой на полу рядом с ним. Первый же опирался на руки, отклоняясь и вжимаясь головой в плечи, норовя скорее уйти от дискомфорта, но он никак не смог бы выполнить свой манёвр без сторонней помощи, если только не уползти. Тот, кто сидит перед ним, как раз её в данный момент очередной раз и оказывает. Фантомные боли неслабо досаждали, ведь мозг всё равно ещё посылает различные команды для выполнения их конечностями, но тех-то нет, из-за чего и появляется боль. Тот, кто сидит снизу, вынужден помогать, однако эта нужда не сказать, что была в тягость, он ведь влипал и в ситуации похуже, да и тем более ухаживать за уже не полностью безразличным тебе человеком достаточно занимательно. Ноги Рейха уже продолжительное время его никуда не сопровождают, обе. С того момента, как он лишился двух нижних конечностей, прошло уже достаточно времени, чтобы прийти к себя, но ведь приходят вместе с тем и навязчивые, прессом сжимающие голову мысли. Первое время несомненно было не то, что бы тяжело, а смертельно тяжело и тоскливо. У немца не раз возникало желание закопаться в землю с головой вручную и до самого инцидента, но с новым происшествием всё только ухудшилось. Апатия с чуть-ли не депрессией тяжёлым грузом придавили его к больничной койке, привязав и так беспомощное воплощение, в 1945-м, перед самим Нюрнбергским процессом. К самому судному дню острота его языка была уже сточена. Репутация, как и отношение к немцу, ничуть не изменились. Он как был мировым преступником, так им и остался. Жалость не имела бы и веса, а в его обстоятельствах она могла только переходить в ненавистное наслаждение при его убогом виде, которое он и сам видел со стороны. Поэтому суждённый был вынужден висеть в воздухе, накачанный наркотиком одним или несколькими, что было не ясно, для поддержания сознания, пока его придерживали под руки вояки, слушая обвинения в приступлении против человечества и всего мира. Он был бы рад приговору прямо там, не потому, что он признавал свою вину, а лишь из-за желания скорее всё это закончить, не поминая всех этих лиц. Единственное мнение, которое всё ещё могло волновать Рейха, так это его оставшейся дочери ФРГ. Прежде он действительно не мог себе в полной мере представить, насколько сильно был привязан к своим детям, которых мог банально избегать. Привязанность и простая человеческая нежность были изъяном в сознании воплощения, которые чаще только вредили обеим или более сторонам. Этим можно манипулировать, запутывать, обманывать и в конце концов убивать. Люди чувствам очень подвластны, особенно негативным. Заключение гласило о пребывании нациста в тюрьме, также приписывались исправительные работы. Однако помешала осуществлению полного приговора суда спонтанно появившаяся инвалидность. Конечно, никто не собирался идти на встречу нацисту, но от него пользы никакой точно не было бы, мороки больше, поэтому пришлось перенаправить его на «обычное» заключение. Однако решили его поместить не вместе с другими осуждёнными, которых поместили в тюрьму Шпандау в Берлине, потому что был риск провокаций на совершение каких-либо запрещённых судом действий со стороны Рейха. В итоге расположился немец где-то на границах СССР, где его посещал не только сам русский, но и его союзники. Сейчас сам Союз уже по привычке в чём-то помогал Рейху. Что сказать, Роман ныне рефлекторно реагировал на практически каждый болезненный стон или на какой-то подозрительный звук, будь то кряхтение или глухой удар — много неприятных случайностей происходило. Меинхард уж точно не станет злоупотреблять сторонней помощью, отсутствие которой хоть как-то сохраняло призрак гордости. Так что если что-то от него и удастся услышать — значит серьёзно. К «неполноценности» немца добавились и проблемы с питанием. Очевидно, что продолжительное заключение совсем не было курортом и сказалось на и так истощённом организме, только усугубив его состояние. Не хотелось Третьему есть абсолютно ничего, то ли от нагрянувшей трагедии, то ли от ощущения, что он банально этого не заслуживает. Вину за содеянное он не сказать, что испытывал, но внутри явно что-то колебалось, поражая психику и добивая тело, совсем вышедшее из прежнего строя. В свою очередь коммунист отнюдь не считал немца слабым, беспомощным или жалким, как думал про себя сам фриц, ведь тот мог бы и километр без всех конечностей проползти, если бы сильно захотел, по мнению Союза. Говоря же о временной заботе, которая стала уже не просто заботой, а своеобразной рутиной, уже даже не сопровождающаяся раздражением, можно даже сказать обыденностью. Это было необходимостью по причине большого и неописуемого шока Рейха. Союз и сам-то свою целостность не полностью сохранил: потерянный во время Гражданской войны глаз, отмороженный безымянный палец левой руки, который пришлось ампутировать из-за невозможности восстановить, и достаточно пулевых ранений опятнали его тело. В общем, мужчину даже палец ненадолго выбил из колеи, а у этой «причины всего плохого» и вовсе ног нет. Сам бы Роман не мог бы сходу представить себя на месте Меинхарда и предсказать свою реакцию. Однозначно, для каждого такое будет немалым потрясением как физическим, так и моральным. Что уж сказать, узнал откуда ноги растут и косвенно решил эту проблему в неугоду себе. В самом деле, он видел достаточно и мучений, и смертей, однако с каждой приходящей легче не становилось. Конечно, он несомненно ощутимо чувствовал на себе весь нанесённый немцем ущерб, но он не отзывался в нём так же, как у самих страдающих людей. Он действительно не мог представить в полной мере всю ту боль, которую испытывали те, кто подрывался на минах, кому отрывало конечности, оголяя до самой кости и все возможные ткани с мясом, выглядевшие как мерзкое грязное желе, которое ещё могло и подгореть, прям как бенгальский огонёк. А самое ужасное при этом — это остаться живым, страдать дольше и безысходно умирать в агонии, если не повезёт впасть в щадящую бессознательность. Одно дело, когда лишь наблюдаешь, другое — чувствуешь. Но страшнее только равнодушие и непонимание всего увиденного. К самому Рейху Союз сам не до конца понимает, что испытывает. Третий определённо заслужил такой участи и даже больше, что сам коммунист с ним некоторое время и делал, сам того хотел, как он думал. Но в контрасте с этим русский ему теперь помогает, подлатывает, в конце концов у себя дома держит, а не в том же гараже или сарае, где не было бы и духу нацисткого под боком. Можно приплести это к не пойми откуда пробудившейся жалости, что было достаточно нелогично и абсурдно. Но забавно то, что они и живут в одном сплошном абсурде и даже состоят из него. Однако как хорошо быть спасателем. Тебя хвалят, лелеют, благодарят, ты приносишь пользу, ты делаешь что-то хорошее, ты что-то делаешь, и это видно. Из плохого человека, преступника, убийцы можно перевоплотиться в искупителя и ценителя человечного. Однако есть разница между перевоплощением и лживым переодеванием, которую мало кто может различить. У Советского была такая черта, которая будто притягивала к нему всё больше проблемных людей и сами эти проблемы, которые он постоянно и разгребал. Рейх, считай, был одной из главных. Он действительно был готов бескорыстно делать что-то полезное, привык брать на себя ответственность и за то, что к нему может и не относится напрямую. Но проблема в избытке, от которого отвязаться тяжело, будто весь груз целого мира падает на тебя, окончательно сводя с ума. Отказать Роман, конечно, очень даже может, также оставаться равнодушным для него не трудно, что стало уже олицетворением его внешней незаинтересованности в происходящем. Однако внутри не всё его безучастие так равнозначно, как снаружи может показаться. Сложно объяснить, почему он не оставил немца, почему после очередного мучительно долгого, трудного морально для Союза и физически для Рейха допроса он в один момент не добил его, не проломил сапогом и так забитый череп, кости которого впились бы в самый мозг — возможностей было предостаточно, а информация к тому моменту ничтожна. Для всех это стало бы только облегчением, почти для всех. Он, возможно, знал ответ, кажущийся таким идиотским, да и не он один бы так подумал. Роман думал, что если бы прежде они не были знакомы, были просто странами-соседями, не друзьями, не союзниками, то было бы гораздо легче лишиться его. Совет сам по себе личность хоть и не скудная на помощь, но только не на общение. Ему сложно что-то открыто рассказать про себя без дополнительных вопросов от собеседника, да и не перед каждым он сможет ответить, какую хотя бы еду предпочитает, так как не видит в этом никакой важной информации. Рейх же в свою очередь любит докапываться до мелочей, рыться в людях и анализировать, привязывая даже излюбленный символизм, из-за чего медленно вытягивал хоть какие-то развёрнутые ответы, потихоньку раскрепощая закрытого русского. На советы немец тоже падок, может посоветовать что-то даже не с целью, чтобы это выполнили, а просто выслушали очередную гениальную, по его мнению, мысль, даже если это было что-то примитивное. Из-за такого, казалось бы, невеликого социально-психологического успеха они и стали ближе, где Рейх был даже одним из первых, кому его бывший друг показал своих детей-республик. Совет не может вспомнить кого-то ещё из стран, с кем ему больше могло быть комфортно проводить время. Но нынешняя помощь была не благодарностью, лишь переход от восстановления до содержания. Руки Емальского быстро адаптировались к ежедневной перевязке немцевых ног, —позиционный [окопный] период войны дал своё — это касается и массажа культи с гимнастикой. Первое время у Меинхарда не было ни сил, ни нормального ориентирования в пространстве, будто тот выпал из реального мира, в прострацию, поэтому ему пришлось помогать приходить в себя даже физическим путём. Не брать на себя всё больше обязанностей он научился лишь благодаря эгоистичному и гордому Рейху, что сыграл на противоположностях, которые, как известно, чаще всего и притягиваются. Немец не любил, когда ему связывали руки в его же относительно свободных действиях, поэтому он просто перекрывал все дороги для коммуниста, тем самым показывая его ненужность в этом. Смешно и вправду вышло: тот, кого хотел уничтожить, которого ненавидел, кому завидовал, сейчас помогает ему банально не сгнить и не подохнуть собачьей смертью от заражения инфекцией, спасая от вполне заслуженной учести. Их обоих преследовала ставшая частью жизни ирония, которую они могли только возненавидеть и жить с ней дальше. Но, может, они и сами для себя её создали. Жизнь усложняется незаметно и собственноручно. Очередной раз проходясь бинтом по более-менее зажившим обрубкам, но всё ещё требуемым перевязки, он не смотрел на самого Книстерна. Культя уже приобрела свою форму, по которой можно было бы в дальнейшем подобрать протез, но до этого нужно дойти до пункта полного заживления и адаптации к новым условиям жизни, с которыми всё ещё было трудно смириться. Прошло уже почти полтора года, в начале которого было множество терапий и препаратов, которые приуменьшили своё количество к нынешнему времени. Одними из таких были сильные обезболивающие, преимущественно наркотики. Зависимым ни от чего Рейх никогда не был, если только нерегулярное курение могло его тянуть к себе. Однако после того, как ему отрубили ноги, невыносимая боль пожирала его, так ещё ему и не оказывали медицинскую помощь в течение нескольких дней. Удивительно, что немец не погиб из-за потери крови и истощения. Его зависимость сейчас заключалась на психологическом уровне — он боялся почувствовать ту боль, которую испытывал прежде, не хотел снова походить через этот тихий ад. Конечно, он сейчас не один, Союз при случае поможет, но это не отменяет всю ту агонию, которую придётся гасить опиумными составляющими. С учётом заживших ран, можно было пробовать постепенно избавиться от препаратов, но память о прошлых неудачных попытках сжимали голову и загоняли разум в страхе, намеревая не отказываться от них. — Попробуем в этот раз обойтись без промедола, — вздохнув, сказал Союз, поднимаясь с уже придавленных колен, которые даже немного жгло. Не только в этот раз, конечно, но он уже пробовал избавить Рейха от химической зависимости, что шибко удачным не вышло, но попыток не бросал. Русский присел на кровать рядом с немцем и прикрыл глаза. Уже вечер, но дрёма уже так и тянула к себе в объятия, а чтобы уснуть даже в кресле, большого труда не требуется. Он плюхнулся спиной на простыни, видя теперь с краю только голую спину Рейха и еле видные из под одеяла трусы боксеры. Процветал второй месяц весны, во время которой уже не требовалось носить тёплую одежду и прибавлять отопления к ночи. Тому было вполне тепло и комфортно так ходить, они ведь мужчины, понимают, что для них ничего такого зазорного в этом нет. Да и чёрт бы их побрал, они видали и побольше полуголых тел. Вот Третий и сидел в таком виде, при котором было ясно видно пережитки прошлых лет, где во многих местах отметился и сам Советский. Однако сам Совет не изменял своему универсальному свитерку вопреки сезону. — Тогда будь готов снова встать ночью, — мрачно усмехнулся Рейх, повернув голову на лежавшего. В основном, по закону подлости, боли обострялись ближе к сумеркам и самой ночи, что превращалось в бессонницу для обоих. Немец понимал, что он по факту заставляет и так уставшего, оттого и раздражительного, Союза вставать ночью и морочиться с ним, за что чувствовал небольшую вину, которая быстро развеевалась во сне. Если бы Меинхард мог, он бы, конечно, не заявлял о себе, но такого мучения он стерпеть не смог бы. Постоянные барахтанья в постели, с целью найти успокоение, и руки, тянущиеся схватиться за обрубки, пульсирующие в урагане боли, не давали ему покоя, а глаза и вовсе бесконтрольно слезились то ли от боли, то ли от силы зажмуривания. — Ну, что сказать, попытка не пытка, да и сам знаешь, мне не привыкать, — пожал плечами русский. Он и раньше вставал часто по ночам из-за мелких недоразумений, именуемых его детьми, так что старые привычки недолго пробуждать. Высыпаться ему и без этого редко удавалось. — Хмх, — повёл плечами немец, показывая сомнение. Не так давно он бы ради Рейха только бы отсутствующим пальцем пошевелил, а тут такую честь оказывает, что смешно становится, — Для меня как раз-таки и пытка, — нахмурился рыжеволосый, но не агрессировал. Он не видел резона в бессмысленных провокациях, если сейчас между ними более-менее терпимые отношения, которые сохраняют ему относительно стабильную жизнь. Раньше он, конечно, мог бы выдать что-то поярче. — Не думай, что я специально измываюсь тут над тобой. Тебе самому полезно бы встрепенуться и уже начинать отказываться от анальгетиков, они ведь постепенно накапливаются в тебе и отравляют. Вечно ты на них не просидишь, это рано или поздно станет бесполезным, — приоткрыв глаз, проговорил русский. Химиком или каким-то гениальным доктором наук он не был, совсем нет, знал лишь базу, которую и озвучил. Конечно, немец и сам не глуп, знает, чем может в конце концов обернуться его «облегчающие», — Лучше бы начинал сам практиковать все рекомендации, вместо того, чтобы ждать меня. Сам знаешь, я не могу быть рядом сутками и мониторить расписание всех процедур, — прозвучало, возможно, грубо, но очевидно. Обидеть намерения не было, лишь подтолкнуть на хоть какую-то скорейшую адаптацию. Немец не безрукий, сделает всё сам возможно и лучше, чем русский. — Знаю. Твоей волей было взять на себя такую обузу и теперь ежедневно со мной возиться, — тише первого ответа сказал Третий. Он действительно не видел прозрачной логики в действиях Советского, а протирать загрязнённое стекло пока было рискованно, слишком мало времени прошло. На его месте Рейх бы точно так не поступил, для него это не рационально и противоречиво. — Ты прав. Сейчас ты действительно не полностью дееспособен, чем иногда усложняешь мне быт, скрывать не буду, — посмотрел на Третьего Союз и продолжил, — Нужен был ты мне живым изначально в основном для переговоров с твоей дочерью, потому что она, видимо, упёртостью в отца своего пошла и со мной на контакт идти не хотела. В конце концов, я надеялся, что после ты меня в один момент доведёшь до такого состояния, что я тебя просто добью, но, как видишь, этого не случилось, хочешь радуйся, хочешь расстраивайся, — проговорил Роман, паралельно размышляляя и над другим исходом событий, — Мог я, конечно, отдать тебя обратно британцу или американцу, но не стал. Сам знаешь, что было бы только хуже, с учётом того, что они особо и не парились с твоим содержанием, — дополнял Союз, всё так же лёжа на кровати. Очевидно, что эти англосаксы не возились бы с немцем так, как это делает он. Совет не видел смысла что-то теперь скрывать от Рейха, раз всё уже совершено́, да и первый аргумент с ребёнком можно было предусмотреть, — В придачу ещё забавно наблюдать за твоими неуклюжими попытками сохранить равновесие, — на последнем чуть с усмешкой произнёс коммунист. Стоило наверное разбавить атмосферу накопившихся не самых приятный воспоминаний какой-то незамысловатой шуткой. Слушал Рейх хоть и не долго, но внимательно. Да, он догадывался, что не по доброте душевной его сохраняли и редко, но устраивали встречи с дочерью, так что удивление его не настигнуло. Конечно, это было доступно уже после его более-менее стабильного состояния и мышления. Неприятно было слышать, что о нём говорят как о вещи с упоминанием глагола «отдать», ведь он и сам понимал, что ни на что повлиять уже не мог. Однако последний комментарий даже ввёл его в ступор. — Посмотрел бы я на тебя, когда без большей половины ног ты пытаешься хоть куда-то двинуться или банально перевернуться, — хмуро с привычной хрипотой проговорил Книстерн. Над собой он иронизировать умел, очень даже, но пока для него тема ног болезненнее, чем кажется. Однако обижаться на Романа он не планировал, хватало немного поворчать. Сейчас он действительно наловчился и подобных лишних и порой нелепых телодвижений совершает меньше. — С учётом того, что я всё ещё в хорошей форме и физически вполне развит, для меня это не вызовет прям каких-то сложностей. Ты в свою очередь и так восстанавливался долго, поэтому неудивительно, что так ослаб, — сказал Союз. Первое время-то ему приходилось вручную как-то переносить Рейха хотя бы в ту же ванную комнату или куда-то пересаживать. — Я уже понял, какой ты идеальный, — с некой злостью прошипел Рейх. Да, ему было неприятно это слышать. Его будто всё больше раздевали, только не внешне, а внутренне. Из его рук все масштабные цели, идеи и планы вы́сыпались как самый мелкий песок сквозь сильно сжатые пальцы. А то, что он умудрился и внешность-то не полностью сохранить, хлестало ещё сильнее по немецкому самолюбию, ведь для него это было чуть-ли не одним из главных поводов для гордости. Рейх всегда завидовал. Очень часто и очень много. Ему сложно было насытиться собственными достижениями, ему всегда нужно больше и масштабнее, ведь он видел их гораздо больше и выше у других. Взять того же Союза. Он вполне успешно совершил революцию, быстро вошёл в темп, был хорош внешне, да и не только, как считал немец. Возможно, он мог многое приукрашивать, но на деле действительно другие страны витали уже где-то в облаках, пока он ввозился ещё внизу, в грязи. Однако подняться удалось, даже выше, но не надолго. С пришедшим поражением для Рейха и великой победой для Союза всё стало только хуже. Тогда Советский окончательно поднялся, а Третий потонул в пучине горя от своих же невоплощённых амбиций. — Рейх, я далеко не идеальный, и ты это знаешь, — даже приподнявшись, ответил ему Союз. Он не хотел прям открыто показывать, что его волнует состояние сожителя, но, очевидно, это было так. Он никак не насмехался, сильно не затрагивал больные темы или прошлое немца, да и если случайно так выходило, то быстро заминал. Рейха и до этого достаточно помотали, выпотрошив информацию лишь благодаря подобным зацепкам и угрозам, направленных на определённые уязвимые места. Делал это зачастую и сам Союз. Вздохнув, он выдал простое, — Ты всегда любил преувеличивать, так что не бери это в голову. Всё это мелочи. Роман потянулся к тумбочке, стоящей у кровати, а вернее к одному из ящиков, достав обратно руку уже с пачкой сигарет. Курил он часто и много, дома себе также не изменял в этом. Благо Меинхард нормально к этому относился, ведь и сам был падок на такую поганую вещь, так ещё и запах ему нравился. Зажигалка быстро отыскалась в кармане штанов и подпалила конец сигареты. Пачка с ещё небольшим количеством осталась на кровати — Совет редко обходится только одной. Уже и Рейх обратил на неё внимание. — Не пожалей и для меня, — сказал немец перед тем, как взять одну из сигарет. На анальгетики никак это, на его удачу, не влияло, так что нечасто, но мог он иногда одалживать парочку. Союз с каким-то особым удивлением не отреагировал, можно сказать, и не заметил. А так, влияло бы это как-то отрицательно на Третьего помимо и так сдохшей дыхалки, Советский сразу же убрал бы пачку обратно в ящик или в карман. Запах сразу распространился, одним курильщиком больше стало, так что и проветрить комнату бывает моментами непросто. Лёг теперь уже и Рейх, сидеть долго было неудобно, спина ныть начинала. Живот впал в лежачем положении, как это обычно и бывает, но чуть более глубже, чем должно быть. У Третьего в принципе были не так уж давно весомые проблемы с употреблением еды. После заключения и продолжительных нечеловеческих условий его содержания он отвык от чего-то нормального, а трагедия с ногами и вовсе не могла позволить мыслить и действовать здраво. Даже с учётом перехода в более-менее нормальные условия, он не смог прийти в себя и дальше пребывал в какой-то прострации, что мозг не мог и пищу-то воспринимать. Наблюдая за этим, Союз не равнодушно отнёсся к этому, раз взял ответственность за Третьего, и пытался как-то медленно начинать впихивать ему пищу, чтобы он банально не умер от голода. В итоге длилась эта борьба месяцев пять, и русскому действительно удалось подровнять состояние немца. Меинхард не говорил этого, но был благодарен, да и, признаться честно, не только за это. — Если хочешь, могу приоткрыть окно, — предложил Советский. Ему самому это не сильно требовалось, но Третьему бы не помешало вдохнуть и свежего воздуха. На вопрос сначала Рейх просто выдохнул обжигающий нутро дым, раздумывая. Жарко не было, а на улице похолодало в последнее время, хоть и не критично, так что если бы Книстерн накинул что-то сверху, то он бы без проблем подымил бы и снаружи, если бы его отнесли или посадили куда-нибудь. Из-за этой наглядной ничтожности он всё никак не дождётся протезов. — Я бы в принципе вышел на балкон, но для начала найти бы, что надеть, — произнёс Рейх. Не мог он избавиться от привычных «выйду», «пойду», «убегу» — слишком привычно и слишком больно отпускать эту самостоятельность. Недолго осмотрев пространство вокруг себя, Рейх зацепил сложенную мешковатую чёрную кофту с длинными рукавами, которую, собственно, и решил натянуть. Не сказать, что она согревала так, как это делал свитер русского, но ему хватало вполне стабильной температуры тела. Сигарету пришлось, конечно, отложить в незаметно подготовленную его приятелем пепельницу, но потом, естественно, обратно взять. Третий украдкой посмотрел на Советского, что второй всё-таки заметил и выжидающе смотрел в ответ. — Пошли, — даже с какой-то пылинкой энтузиазма сказал Роман. Он обошёл кровать и завёл руку за спину Меинхарда, а вторую пришлось зацепить за поясницу, вот-вот к ягодицам, что могло смущать, но уж по-другому удержать тело будет тяжело, да и сейчас видеть в этом что-то пошлое было не к месту. Проживал революционер в, не сказать, что огромной, но достаточно просторной и комфортно обустроенной квартире. Из соседей были только бабулька швея да двое недавно заселившихся парней студентов. Особо Емальский с ними не контактировал, максимум мог дать что-то в качестве чисто соседской помощи, соль там, немного муки и подобной бытовой мелочи. Имелся у него и балкон, что было очень кстати, ведь выходить на улицу, в тот же достаточно людный двор, было бы не очень комфортно для обоих. Немец был достаточно узнаваем внешне, из-за чего приходилось иногда даже как-то прикрывать лицо. Сложившиеся шрамы на лице, рыжие волосы с седыми прядями и алый цвет глаз с не́людским вертикальным зрачком складывались в достаточно запоминающийся образ в совокупности с деяниями, что совершил их обладатель. Свежий воздух вдарил с волной лёгкого ветра, который чуть разлохматил более-менее уложенные немцем волосы и вывел из строя и так неопрятные локоны русского. Солнце, не светившее до слепоты, пряталось за облаками, которые оставляли за собой приятную глазам пасмурность. В принципе, облака не были серыми, как обычно могли казаться днём, а отсвечивали красками приближавшегося заката. Рейх сам по себе не любитель солнца, из-за чего, возможно, и имеет тускловатый цвет кожи. Ему солнце дарило не радость, а какое-то угнетающее настроение, будто давало понять, что время быстротечно. Союз же, можно сказать, был солнцем поцелован, да и положительно относился к ясной погоде — в основном, ему без разницы. Был ведь такой анектод «Веснушки — это поцелуй солнца, а синяки под глазами — поцелуй луны», вот и был этим сокровищем опятнан Совет, откуда Третий имел отметины луны. Рейху были симпатичны веснушки, что-то в них его привлекало, а, может, и вовсе просто дополняло шатена. Самому Книстеру симпатизировала такая примитивная, но всё же красивая черта, которая только дополняла образ шатена. Роман в свою очередь не видел какого-то изыска в этом и даже как-то недолюбливал свою особенность. Ему казалось, что веснушки не его профиль и не подходили к достаточно строгой натуре, но содрать их, конечно, не представлялось возможным. На балконе всегда стояли небольшое кресло и столик — русский любил выйти временами и проветриться, да и закалка на это повлияла так, что низкой температуры, проникающей с окна, в комнате может быть ему недостаточно, вот и пришлось по-малому обустроить тут уголок. На кресло он и приземлил Рейха, отсупив назад и оперевшись спиной об ограждение, и сразу же выпустил дым с сигареты, что недолго была зажата губами. Немец повторил действие. Много о чём они могли говорить, да только необязательно нужны были именно слова. Прежде говорить можно было и даже нужно, а сейчас уже установились определённые запреты на множество тем. Не понятно даже ими самими или другими, ведь они буквально воплощения их мыслей и устоев, из-за чего бывает сложно отделить своё мнение от общественного. Сейчас остаётся довольствоваться лишь тишиной, что было на порядок лучше криков и применения грубой силы.

***

Какой день уже периодически видно двух мужчин, проводящих небольшой отрезок времени на этом железном огороженном выступе. Как-то даже незаметно пролетело время, имеющее неописуемо быстрый двигатель событий и часов в сутках. К этому времени немец уже готовился к получению протезов, что сопровождалось длительным процессом их приобретения: консультации, обследования, а дальше уже моделирование и процессы самой сборки. Он приноровился уже к уходу за своим новым недостатком, до конца ещё не смирился, но стало в разы легче. Пребывание кого-то ещё в доме кроме самого Союза стало чем-то обыденным и привычным. Раньше навязчивые мысли сильно туманили голову и даже подталкивали на излишнюю паранойю, но это ушло со временем, оставив за собой мысли о заботе о ком-то кроме себя. Конечно, он и до этого привык к многозадачности, но не излишней эмоциональности и проявления какой-то телесной привязанности. С одной стороны, времени и потребности в этом было мало, а теперь он перешёл на другую, где даже тосковал по этому. Раньше думать о своих потребностях было ни к чему, да и мороки много с этим разгребанием своих истинных желаний. К Третьему он стал ближе. Таскать по дому так и не перестал, а коляску как не собирался приобретать, так и не нужно было уже. Он понимал, что появление подобной вещи ещё сильнее бы угнетало немца, да и с учётом того, что тот почти никуда из дома не выходит, она и не сильно пригодилась бы. Потихоньку они начинали чаще переговариваться о чём-то помимо состояния ног и самочувствия только немца. Вернулась какая-никакая эмоциональная активность и общительность без нервов и посторонних обсуждений из обязательств. Было приятно осознавать, что человек внутренне ещё не полностью сгнил. Это сохраняло надежду на дальнейшее существование в этом сложном жизненном водовороте, полный неожиданностей и бесповоротных перемен.