Колото-резаные

      Это с самого начало походило на сюжет второсортного триллера. Ксюша про себя смеётся истерически — пар выпускает и косится на Z. У той оскал, привычным уже ставший, с губ не сходит.

***

      Она встречу назначает невыносимо поздно. Не то чтобы Ксюше какое-то дело до времени есть, но под кожей зудит раздражение, что Z вообще ни с чем не считается — бесит подобное неуважение. Но та сама выглядит как скелет и приведение вместе взятые, морщится и лоб потирает, метры плиток шагами меряя и матерясь на Ксюшин рассказ об очередной выходке Тихомирова, которую, может, предотвратить удастся.       Z усмехается едко. «Так дело не пойдёт, — бросает словно в пустоту, и на Ксюшу смотрит, словно впервые видит. Улыбается. — Хочешь, подвезу?»       То, что она сама за руль сядет, Ксюша не ожидала. У Z снежно-серебристая «Škoda», и Ксюша не знает, что об этом думать, она в машинах не разбирается. Но выглядит роскошно, только без лишнего пафоса. Z ведь не про это, Z лаконична и строга, Z — только по делу. Поэтому её предложение вводит Ксюшу в ступор, но она не отказывается то ли из любопытства, то ли из усталости, то ли из-за того, что нечто в голосе Z манит, притягивает, словно магнит, в само нутро врезается.       Ксюша соврала бы, если бы сказала, что не хочет эту женщину раздеть и губами по ней пройтись — лечь перед ней не хочет, позволяя из себя все чувства вытрахать. С Ксюшей редко такое случается, поэтому она на Z не смотрит — в окно отворачивается, а Москва в горящее месиво сливается. Дома чернеют на фоне летнего заката, мигают включившиеся фонари и вырвиглазные вывески. Но краем глаза Ксюша всё равно замечает, как Z в кресле откидывается и в дорогу вглядывается, не моргает, как на губах улыбка расслабленная — всё равно острая — застыла и тянется вслед за какофонией света за окном. Z перестраивается резко, вдавливает педаль газа за секунду до красного, её заносит на поворотах развязок и она едва не врезается в перекрёстки. У Ксюши сердце падает в пятки и где-то там и остаётся стучать — а Z её взгляд перехватывает — на спидометре сотка в центре Москвы — и почти смеётся.       «Хороший способ расслабиться», — шепчет нежно.       И Ксюша готова поклясться — на её губы смотрит предвкушающе.              «И какой же лучший?»       Голос звучит скучающе, Ксюша, на самом деле, догадывается, а вот настроения проверять и пробовать — нет. И Z это понимает.       «Потом покажу».

***

      Она зовёт к себе домой, и это кажется абсурдным от начала и до конца. Начиная с Ксюшиного очередного неуместного вопроса и заканчивая тем, что Z и правда в этой квартире живёт. Она чертовски маленькая, неудобная, и у Ксюши в глазах рябит от сочетания техники и винтажных, бесполезных предметов декора. Свечи, статуэтки, картины, рассыпающиеся книги, ванна посреди комнаты, ковёр с длинным ворсом и сворованные из сюрреалистичной картины кальян, граммофон и торшер. Ксюша рассматривает студию, как музей, чувствуя беззвучные усмешки Z.       Её блядские каблуки звенят по плитке, а эхо дьяволом тонет в обилие деталей. Пахнет тяжело и сладко. Она включает «Одинокого пастуха», хотя говорили о скрипке, и флейта пронизывает до мозга костей.       Z предлагает ей вина, и Ксюша пожимает плечами, будто не нуждается в этом катастрофически. Воспринимать происходящее на трезвую голову просто невозможно. Ксюша пьёт медленно, не разбирая вкуса — хочется напиться и отключиться, только терять контроль тоже нельзя. Впрочем, у Ксюши его никогда и не было.       Z бокал только к губам подносит — ухмыляется, видя, что Ксюша замечает — она сама не пьёт. Живот сводит.       Ксюша отставляет бокал, обходя полуостров, который служит Z столом, и притягивает её к себе, целуя. В конце концов, они же здесь для этого, а не для того, чтобы виниловые пластинки слушать. Z усмехается в губы и поддаётся, позволяет Ксюше вести, позволяет себя за затылок удерживать, большим пальцем скулу очерчивать, позволяет за губу прикусить, подстраивается… А потом отвечает с таким напором, что Ксюша теряется, замерев на секунду с судорожным вздохом. Z целует рьяно, короткостриженными ногтями в шею возле позвоночника впиваясь. Целует так, как должна, как Ксюша хотела и боялась.       Страха в ней вдруг откуда-то слишком много.       Z на вкус медово-перечная, и Ксюша понять не может, откуда это берётся. Но языком к ней в рот лезет несдержанно, смакуя полутона, к нёбу прижимается, пока та по низу ведёт, упиваясь.       «А ты понимаешь», — бормочет в губы, отстранившись, смотрит в глаза — и сверху вниз, оценивающе. Ксюша чувствует себя жертвой, но с трудом осознаёт, насколько ей самой этого хочется. Внутри всё горячей, приятной тяжестью наливается, расслабляя.       Z носом в шею тычется, руки на талию опустив; мнёт пиджак, губами по коже мажет и прикусывает, пробует. Ксюша сжимает пальцы на её плечах.       «Не бойся, всё по обоюдному согласию», — мурлычет Z, ни грамма хрипов. Ксюше кажется, что их действия можно было бы описать в стихах.       Сердце за грудиной бьётся оглушительно громко, бьёт по ушам, резонирует в крови. Z губами прижимается к ключицам, Ксюша прикрывает глаза, считает: раз, два, три… Внизу живота собирается возбуждение, колет под кожей, на местах прикосновений горит. Это всё так странно, так чуждо, но Ксюша выдыхает, позволяя Z вести.       Может, именно этого ей и не хватало — чтобы кто-то равный, а то и более сильный, одним только взглядом расклад обозначил, и забрал всю власть себе. Беспомощным котёнком Ксюше себя ощущать не нравится, но в голове — каша, забившая нейронные связи. Z легко снимает пиджак, с нажимом по плечам и предплечьям проводит; выправляет футболку из брюк и ладонями по вмиг напрягшемуся животу проходится — усмехается. У Ксюши очередной вздох вырывается, она дёргается не то Z навстречу, не то от неё — и та ближе к себе притягивает резко. Рывком снимает футболку и снова взглядом задерживается.       «Тебе идёт чёрный», — говорит, оттягивая лямку бюстгальтера, обыкновенного, никаких кружев и излишеств, и это всё совершенно не сексуально, и теперь Ксюша смутно понимает, что Z в ней нашла.       «Я что-то запуталась в природе наших отношений», — шепчет она, наблюдая, как Z пальцами по ключицам ведёт — и в ложбинку между грудей спускается. Снова усмехается.       «По-моему, сейчас всё предельно ясно стало».       Ксюша выгибает бровь, поднимая взгляд. У Z зрачки огромные, и в голубых глазах что-то острое сверкает. Она целует и ловко снимает бюстгальтер — и прижимается ближе, задевая соски грубой тканью пиджака и жилета. Она прикусывает нижнюю губу, вдавливает Ксюшу в столешницу полуострова.       Ксюша тянется, чтобы Z от одежды избавить, но та руки отводит ненавязчиво, голову склоняет, углубляя поцелуй, и сама руками спускается ниже, разделываясь с Ксюшиными брюками. У Ксюши мурашки по коже разбегаются; брюки вместе с бельём падают на пол, и совсем не к месту жаром накрывает стыд. Z ладонь на горло кладёт — не сдавливает, поворачивает голову только, управляя ситуацией целиком и полностью.       Ксюша самой себе кажется пластиковой куклой.       «Ложись», — говорит Z, и в её голосе не чувствуется ни просьба, ни приказ. Ксюша дёргается, не понимая, куда, а Z посмеивается. Всё же так очевидно, верно, Ксюш? Она кивает на полуостров и отодвигает барный стул, чтобы Ксюша о подставку для ног могла опереться.       Она покорно вдоль ложится, пытаясь свести ноги и не показать Z, как сильно она возбуждена.       Столешница холодная, каменная, а сверху лампа слепит кристально белым светом в невыносимое количество люменов. Z ведёт пальцами от колена до груди — Ксюша на неё специально не смотрит, в её льдистые, хлодом горящие глаза; потом Z склоняется, снова в губы впивается, словно насытиться не может.       «Моя хорошая», — шепчет еле слышно — Ксюша слова кожей чувствует, расходящейся от них дрожью осознаёт. Для определённости они слишком много целуются.       Пластинка заканчивается, скрипит, отчего Ксюша дёргается и все мысли теперь занимает шуршание иглы. Неуютно, жутко.       Z ведёт губами по скуле, не обращая на это никакого внимания.       «Глаза закрой».       Ксюше это нравится всё меньше и меньше. Но остановиться — отказать — она не может.       Ксюша думала, что у них будут рваные движения и скупые стоны, поцелуи-укусы куда угодно, кроме губ, спешные, отрывистые толчки и никаких прелюдий, никаких слов, никаких лишних прикосновений. Z считает губами её рёбра, Z оставляет на ключицах еле заметный засос, Z легко прикусывает сосок и ведёт языком по кругу. Z прижимается носом к коже, и Ксюша чувствует её глубокое дыхание. Z гладит бёдра, словно успокаивая.       Ксюше холодно, и она дрожит под её руками, вызывая кривую улыбку.       Z разводит её ноги ненавязчивым движением указательного пальца — от пупка до лобка и по внутренней стороне бедра, заставляя Ксюшу судорожно вздохнуть. Оставляет поцелуй в месте, где палец отнимает. И отходит, шурша тканью пиджака, снимая его.       Ксюша по звуку её каблуков пытается определить, куда она пошла — недалеко. Живот сводит от неизвестности, и Ксюша путается — распаляет ли её это сильнее или вымораживает всё изнутри. Она слышит лёгкий звон металла — почти красиво разрезает шёпот забытого граммофона — если не думать о том, что именно Z взяла и как собирается использовать.       Ксюша заставляет себя не дёргаться, когда кончик ножа касается грудины. Даже не дышит, а на внутренней стороне век усмешку Z видит, как та губы кривит, как изменяется разрез глаз, как взгляд колючим и палящим становится, как в глотке смешки собираются и стынут. Z ведёт ножом прямо, обводит пупок по кругу и будто танцует по коже. Замирает — и Ксюша вздрагивает — будто бы навстречу — и Z посмеивается, в губы её целует. Ладонь на лобок кладёт и пальцами меж половых губ скользит, влагу собирая.       Ксюша давится стоном. Z давит пальцами Ксюше на нижнюю губу, заставляя их приоткрыть, и вкладывает оба в рот. Она обхватывает их безотчётно, безотчётно проводит языком между. Она на вкус солёная и горьковатая, как выпитое вино. Z проталкивает пальцы глубже, давя на язык, а большим — снаружи на мягкое нёбо — до боли. В щёку целует.       И возвращается к ножу.       Заставляет Ксюшу ноги раздвинуть и пятки на столешницу поставить, накрывает губами клитор, посасывая — лезвием по внутренней стороне бедра ведёт, не глядя.       «Как приятно», — улыбается. У неё тон протяжный, размашистый, а движения выверенные, хоть Ксюша и не видит. Действует словно по сценарию, роль играет…       Ксюша шипит от резкой боли, дёргается в сторону — а Z за ногу обнимает, держит крепко. Сцеловывает скатывающуюся по бедру каплю, одну, другую. У Ксюши в глотке ругательства стынут и вопросы — и неимоверно хочется сбежать, ведь такие игры — глубоко и надолго. Z зализывает порез, пальцами вокруг половых губ кружа. От прикосновений растекается болезненная тяжесть — и от ожидания новой боли; Z не медлит. Надавливает самым кончиком под сухожилием, Ксюша прикусывает внутреннюю сторону щеки, сдерживаясь. Z касается прокола подушечками пальцев и Ксюша слышит, как та открывает рот.       Господи.       Ей отчаянно хочется, чтобы к ней прикоснулись по-человечески просто, без всяких игр — Z даже не дразнится — изводит, с ума сводит, мешая возбуждение со страхом и болью. И это не возбуждающие шлепки, щепки и лёгкие укусы, не грубые толчки, которые в моменте лишь сильнее распаляют. Это всё — слишком. Z опасливо водит ножом вокруг преддверия, и у Ксюши на глазах собираются слёзы. Она о Z ни черта не знает, кроме её любви к жестоким играм в постели; Ксюша не знает, как далеко она может зайти, не изрежет ли её изнутри, не отрежет ли лоскут кожи, не воткнёт ли нож достаточно глубоко, чтобы убить.       И что после этого?       Z касается кончиком ножа клитора, давит слегка снизу вверх — тупой стороной, и Ксюша всхлипывает, получая долгожданную стимуляцию; ей разрядка требуется так остро, что не оставившее за собой боли лезвие ощущается чем-то необходимым — и немного примиряет с действительностью. Z легко входит двумя пальцами и, отложив нож, другой рукой обнимает Ксюшу под поясницей, заставляя выгнуться. И двигается резко, неаккуратно, хлюпая, вгоняет по самые костяшки и выходит на всю длину, отчего Ксюша в голос стонет отрывисто, гулко. И без того болезненное от перевозбуждения влагалище от чего-то совершенно неприятного спасает только обильно выделившаяся смазка.       Кончить Ксюша не может. Давится рваными ощущениями, гнётся Z навстречу — та ни темпа, ни положения рук не меняет, точно робот. В колено зубами врезается — сильно, Ксюша срывается на скулёж, поджимая пальцы на ногах. Смазка на порезы попадает, жжёт; Ксюша голову запрокидывает, жмурится и шипит, не зная, как от надувшегося напряжением в груди пузыря избавится. Она рукой к клитору тянется, не выдерживая, но Z её по тыльной стороне ладони мокро шлёпает, прерывая вообще всё.       «С-сука», — шипит Ксюша, пытаясь отдышаться. Между ног всё горит и ноет.       «Кто бы говорил», — отвечает Z низко, угрожающие, и Ксюше хочется её поцеловать — укусить, чтобы заткнулась. Слышать её мысли сейчас — невыносимо.       Z встаёт сбоку, Ксюша слышит, что она снова берёт нож, и замереть пытается, но её трясёт.       «Расслабься».       Сволочь.       Z касается тупой стороной лезвия — ближе к рукоятке где-то — клитора, давит слева-направо и обратно, поперек теребит; зубами прихватывает сосок, посасывает, выстраивая единый темп. У Ксюши дрожат бёдра и плакать хочется от невыносимости физического давления — точно изнутри разрывают; она звуками давится, ноги немеют — и когда оргазм накрывает, кажется, что её по голове чем-то очень тяжёлым бьют.       Шуршание иголки превращается в звон бокалов.       Z рассыпает по телу поцелуи, спускаясь к вульве, вылизывает, до исступления доводя — и Ксюша впивается зубами в ладонь, глуша истерику.       Она не успокаивается окончательно, когда Z отрывается от неё — и приходится оставить только злость. Ксюша глаза разлепляет и садится, буравит Z взглядом. У той с губ не сходит усмешка, любопытствующая, вопросительная — и это злит сильнее. Ксюша спрыгивает со стола, игнорируя то, что у неё по бёдрам течёт вязкое — кровь и смазка, цепляет Z за жилетку, к себе притягивая. Та выглядит невыносимо довольной, с лукавым прищуром наблюдая за отрывистыми Ксюшиными движениями.       Ксюша не умеет играть, не умеет медлить. Ксюше не нужно изводить Z так же, и она не хочет изучать её обнажённое тело прямо сейчас — хоть беглого взгляда и хватает, чтобы понять — она не сможет не заняться этим. Ксюша хочет выпотрошить Z и заставить её кричать, но нежно с холодным оружием она тоже не умеет, только полосовать и вены вскрывать. Поэтому она заставляет Z сесть на стол и без прелюдий — как и хотела — приникает к влажной вульве. Жёстко языком меж половых губ проходится, давит на клитор, гулкие стоны вызывая. Z абсолютно никакого подвоха не чувствует, отдаётся сполна, отвечает невольным движением мышц и звуками, вцепляется пальцами в край столешницы, ни себя, ни Ксюши не касаясь.       Кажется, что бы Ксюша не сделала — она этого ждёт и хочет.       Ксюша прикусывает клитор и вжимает ногти в поясницу — такие же короткостриженные. Вжимает и скребёт с силой, оставляя распухающие следы — Z со свистом воздух втягивает и смеётся гортанно, голову запрокинув. Она сжимается на каждое движение языка, и Ксюше кажется, что это может очень быстро закончится. Ксюша встаёт, мельком сверху вниз на подобравшееся тело смотрит: тощая до боли, кожа бледная, кости все — наружу и маленькая треугольная грудь.       На ней засосы алеть очень уместно будут, росчерки вишнёвого — крови венозной или вина, но это в следующий раз. Ксюша пальцы проталкивает — мягко скользят, Z стонет громче, бёдрами подаваясь навстерчу беззастенчиво. Ксюша губами по ключицам мажет, пробует солоноватую от пота кожу, прикусывает, чувствуя, как Z изнутри сжимается, напрягается; отрывается, чтобы в лицо посмотреть: у Z взгляд рассеянный, тёмный, как подводные льды, и трещинами исходит с гулким хрустом многотонного массива.       Ксюша оставляет на шее засос — точно замазывать придётся, и чувствует, что не хватает — самой не хватает. Она кожу зубами прихватывает и сильнее сжимает челюсти; значет, что больно, но только отяжелевшее дыхание слышит. Держит её, а сама пальцы глубже вгоняет, пошло, грубо, не успевая уже ничего почувствовать. Z дрожит, как струнка, вытянувшись. Ксюша её ненавидит.       Кусает. Прокусывает. Чужой пронзительный вскрик по ушам бьёт, в рот кровь вытекает — и мимо, по губам, подбородку, по ключицам Z и груди. Ксюша замедляется, зализать пытаясь, но от привкуса чужой крови быстро тошнить начинает. Z точно судорогой сводит — она кончила, боже… Она жмурится, воздух ртом хватая и на лице застывает по-настоящему болезненное выражение. Чего Ксюша и добивалась.       А кровь из ранки сочится — на месте укуса — месиво неаккуратное, зубы ведь, хоть Ксюша и не драла, не тянула… Она на это удивлённо смотрит, точно впервые видит, что человек кровоточить может; смотрит удивлённо на дрожащую Z, которая лишь сильнее за столешницу цепляется, до белых костяшек, но никак не пытается кровь остановить, не матерится на Ксюшу.       Улыбается. Смеётся. Точно слишком далеко зашедшая шалость — ну, и… нормально же всё?       Рядом пульсирует артерия, натянуто сухожилие и бугром проступает мышца. Левее — дёргающийся хрящ гортани.       Z открывает глаза и смотрит удовлетворённо. Цепляет за плечо, не давая отшатнуться, и впивается в окровавленные Ксюшины губы.       «Понравилось?» — шепчет в поцелуй, как будто на самом деле знает ответ. Как будто Ксюша «да» ответит.       Ксюша вырывается и обходит стол, подбирая свою одежду. Ей бы в душ, но она в этом доме ни на секунду задерживаться не хочет. Натягивает бельё спешно, утирает рот рукавом пиджака — сожжёт всё к чёртовой матери. Брюки задевают порезы на бёдрах, и Ксюша сдерживает болезненное шипение. Ходить тоже — неприятно как минимум.       «До встречи!» — звонко тянет Z через плечо. Ксюша захлопывает за собой дверь — и её внутренний мир рушится.

***

      Она возвращается. Она смотрит на Z исподлобья, но не словами даёт ей понять, что сюрпризов больше не потерпит.       И она знает, что всё будет так же.       «Не убегай только больше», — шепчет Z на ухо и мочку прикусывает, медленно лишая одежды.       Она выводит кровавые узоры у Ксюши на бёдрах, а потом обрабатывает перекисью и йодом и не зовёт в следующий раз раньше, чем всё заживёт. Её шрам от Ксюшиных зубов остаётся едва заметным рубцом внутри огромного синяка.       Z завязывает ей глаза чёрной атласной лентой, и они, обнажённые, танцуют под шуршание закончившейся пластинки, прижимаясь друг у другу в попытке согреться; Z ставит её на колени, Z укладывает её животом на подоконник и трахает сзади — Ксюша обжигает ногу о радиатор и упирается ладонями в стекло, боясь, что вылетит из окна; Z раскуривает кальян и кладёт туда точно не ароматизаторы.       Квартира распадается на калейдоскоп, а Ксюша распадается в руках Z, не чувствуя ни боли, ни страха. Она смеётся вместе с ней, запрокинув голову, пялится в идиотскую лампочку под потолком, двигается на пальцах Z и, кажется, истекает кровью и похотью. Она пачкает волосы Z — крашеные, краской пахнущие, гашёной известью — пачкает их в кровь и вдыхает, перебивая масляный запах фруктовых благовоний.       Ксюша лежит на боку на диване и пялится на водопад из дыма. Тот стелется из пасти дракона по уступам, по изгибам его длинного чешуйчатого тела, распластывается по полке, или этажерке, или столику… Z покусывает Ксюшино бедро и мастурбирует. Ксюше совершенно плевать — дым застилает глаза, проникает в лёгкие, опутывая, заполняя жёлтым туманом.       Ксюша задумывается о том, что ей сорок, она замминистра — скоро, может, вообще министром станет, а она валяется в наркотическом мареве голая в чужой квартире с кровоподтёками и женщиной, имени которой не знает.       Ксюша думает, что это всё абсолютно не важно, если ей так чертовски хорошо.       Z сзади пропускает руку между её ног, обнимая, и устраивает подбородок на впадинке чуть выше тазовой кости. Ксюша накрывает её макушку ладонью, поглаживая. У Z шелковистые волосы, мягкие-мягкие, льются сквозь пальцы, как вода…       «Это твой «лучший» способ?», — бормочет, разворачиваясь. Z смотрит из-под полуприкрытых век, дотягиваясь до смысла Ксюшиных слов. Свет превращает её лицо в мозаику из пятен, а глаза — в голубые пустоты.       «Да? — отвечает наконец и усмехается, шумно выпуская воздух; целует, руку забирает обратно. — Ты невыносима, Нечаева. Не могу…»       Что именно она не может, Ксюша не узнаёт — Z её ласкает, тычется носом в скульптуру тазовых костей, мажет языком — Ксюшу размазывает по дивану.       Ксюша смотрит в блестящий потолок.       «Как тебя зовут?»       Z смеётся.       Мир вертится юлой.

***

      Ксюша на утро блюёт, как с самого тяжёлого похмелья. Почему-то у себя дома. Она не помнит, как добралась, но обнаруживает себя чистой, в пижаме, и одежду, в которой она была у Z, — в стирке. Ксюша ни черта не помнит, даже который сегодня день. Но никто не донимает её звонками и она позволяет себе провалиться в небытие.       Ей действительно нравится.       Они не обсуждают происходящее на работе. Встречаются, как обычно, в туалете на Площади — и Ксюшу уже мутит от количества белого там. И только они с Z — серое и чёрное пятно; серёжки и колье Z блестят в рассеянном белом свете. Они сидят на разных концах подоконника и ни одним жестом не упоминают то, что знают друг друга наизусть.       Z читала ей сказки, Ксюша по памяти — стихи на немецком и китайские хокку, Z рассказывала ей о сюрреализме, Ксюша считала лампочки, Z говорила о современном искусстве, Ксюша ненавидела выставки. Она слушала голос Z, словно метроном, и терялась.       «Тебе скучно?» — спрашивала иногда, и Z неизменно смеялась в ответ.       Они заходили всё дальше в поисках особенных мест, исследовали друг друга, глубже проваливаясь в сплетенья нервов и вен. Они приникали к друг другу ближе, чем есть, они срастались кожей, кровью, голосами и секретом сальных желёз. Z держала Ксюшу за худые щиколотки, Ксюша зубами царапала её острые коленки; они шагали между осколками прошлого, кружились до слёз под музыку Штрауса и Моцарта.       Z отражалась в разбитом зеркале, Ксюша разливалась во тьме; Z была из потустороннего мира, Ксюша не могла переступить порог смерти. Она вдыхала глубоко и шумно, выпускала воздух по миллилитру в час, отпускала тяжесть, тревогу и страх. Z целовала медленно, раскрывая губы своим языком, она проникла ядом, отравой слишком давно.       Ксюша не собиралась выпутываться из её цепких рук. Она знала: однажды они обе от передоза — друг другом — умрут.

***

      Тихомиров сидит перед ней в кресле, и Ксюша смотрит, не моргая. Выкинуть из головы морок прошлого вечера трудно невыносимо. Как будто это болезнь.       «Ксюш, заканчивать с этим надо», — говорит он, сложив руки на груди, и Ксюша гнёт брови, не понимая, о чём они вообще говорят. Говорят ли? Сидит ли Женя перед ней?       Ксюша тянется к нему рукой и натыкается на воздух.       Она прячет лицо в ладонях, оттягивает волосы и кричит.       В следующий раз, когда она откроет глаза, она найдёт себя в смирительной рубашке.

***

      Z спит. Свернулась калачиком, ладони под щёку подложила и сопит, как маленькая. Ксюша её в плечо тычет: проснись, пожалуйста! Давит всхлип. Так ведь не бывает. Они не в сериале, не в чёрной комедии, у них реальность, у них жизнь и долгосрочные планы. А Z одну оставила, хотя они о нежностях не договаривались. Но она сцеловывала капли крови и улыбалась шире, Ксюша её обнимала крепче — а теперь в тонкую кожу тычет.       Кожа рвётся. Z холодная. Одеяло залито вишнёвым и алым — вином, каркаде и кровью артериальной.       Ксюша подлазит под бок, руку на себя закидывает. Жмурится, не верит.       Хочешь, всю-всю себя отдам? Делай — что хочешь. Прости.       Маски у Z облупились. Искренность встала поперёк горла.

***

      Тёплые ладони гладят по лбу. У Ксюши нет сил глаза разлепить, она только вздрагивает под прикосновениями и не хочет ничего вспоминать. Не хочет раскаиваться. Не хочет продолжать.       — Отстань, — хрипит и вяло поводит плечом — и на него тут же руку кладут, успокаивая. Ксюше остаётся только смириться.       — Я позабочусь о тебе, — говорят сверху голосом медовым, перечным. Ксюша не знает, откуда это в ней.       — Ты меня убьёшь.       Ей смеются:              — А ты когда-то была против?       Ксюша жмётся ближе. Оказывается, ей вообще на себя плевать было. И вот, до чего она докатилась: Лось оказался прав. А теперь её утешают.       — И вообще, это ты меня убила, Нечаева, — продолжают с едкой усмешкой. Ксюша вертит головой, и та мгновенно отзывается болью. Тёплые руки причёсывают влажные волосы. — Лежи спокойно, а то уйду.       — Я тебя об этом и просила.       — Может, я тоже хочу, чтобы ты обо мне позаботилась, — фыркают и обнимают. Ксюша судорожно вздыхает. Ей хочется ругаться, но ни одно матерное слово не подходит случаю. И у неё сил нет. И вообще — сказали лежать смирно.       — Ты это как-то не так сформулировала.       — Как умела.       Похоже на шипение. В принципе, Ксюша была не против.       В принципе, ей сейчас совсем не плохо.       — Скажешь, наконец, как тебя зовут?       — Это имеет значение?       Наверное, нет, но Ксюше хочется звать её по имени, фыркать, стонать, материться, сквозь зубы проталкивать. Хочется знать её секрет.       — Зоя, — говорит спустя целую вечность. — Зачем тебе это?       Ксюша снова поводит плечами, за что получает шлепок — лёгкий удар отзывается огнём под кожей, под мышцами — до самой кости, и Ксюша срывается на шипение. Она цепляется пальцами за Зоины коленки.       — Зависимость. Нам нужно быть честными.       Зоя кивает. И осторожно целует в плечо.