Путевой обходчик

Тетя Мардж медленно выплывала в дверной проем, стремясь с током воздуха вырваться на улицу, а дядя Вернон висел тяжелой гирей на ее левой ноге и не давал свободолюбивой сестре воспарить. Ширины проема и раньше-то едва хватало, чтобы толстуха в него проходила, а теперь и подавно не получится, отчего-то пришло в голову Петунье, прижавшей обе ладони ко рту, чтобы сдержать... хохот. Она стояла в полутемном коридорчике, ведущем к нужной Гарри двери, не входной, а задней, а потом сползла вниз по стене, вцепившись уже зубами в кисть, и ничего не видела от выступивших от смеха слез.

***

Гарри в это время уже тащил вниз по лестнице свой тяжеленный сундук, куда он сгреб все, валявшееся на столе, полу, кровати, кучу мусора из-под нее выгреб, не разбираясь и практически не глядя. Он даже клетку Букли умудрился впихнуть в сундук и захлопнуть крышку, для чего пришлось пару раз на ней подпрыгнуть, чтобы та вошла в свои пазы на стенках. Хорошо, что он вчера отправил сову к Рону с письмом, Букля умная и сама его отыщет, Гарри уже успел в этом убедиться за два года, прошедшие с момента, как ему подарили первый в его жизни подарок.       При закрытии крышки в сундуке что-то отчетливо хрупнуло, что-то со звоном разбилось, но Гарри было уже все равно – то, что он сотворил с сестрой дяди Вернона, ему не простят ни в магловском мире, ни в магическом. Это уже не прошлогодние проделки Добби, что были легкой шалостью по сравнению с раздуванием тети Мардж, это его собственное колдовство, пусть он и не применял волшебную палочку.

***

Дверь на задний дворик закрылась за пыхтящим Гарри беззвучно; он бросил оттягивающую обе руки поклажу на крылечко, перевел дух и прислушался к происходившему в доме. Дверь, выходящая на задний дворик, была такая же добротная, как и входная, так что из дома не доносилось ничего – ни воплей раздутой тети Мардж, ни прорвавшегося таки лошадиноподобного ржания тети Петуньи, ни криков разъяренного дяди Вернона.       На улице тоже было тихо; Гарри прокрался под окнами, обогнув два угла, и понял, отчего там тишина, – дяде все-таки удалось полностью втянуть сестру внутрь и захлопнуть дверь.

***

В парке Литл-Уиннинга есть три места, куда редко кто заглядывает, – полянка внутри ежевичных зарослей, топкие берега пруда на его западной окраине и небольшая аллея из падуба.       Посреди аллеи стоит небольшая скамейка с давным-давно отломанной спинкой, а вместо одной железной ножки-трубы кто-то подложил пару кирпичей. Скамейка стоит устойчиво, сиденье у нее широкое и облупившееся от синей краски, а сейчас сплошь заваленное имуществом Гарри, который едва доволок до скамейки тяжеленный сундук, обитый по граням темным железом.       Гарри, который впервые за два года учебы понял, что в простенькую ученическую сумку через плечо влезает гораздо больше, чем он мог предполагать, сейчас придирчиво осмотрел очередной дырявый носок, немного поколебался и откинул его в сторону кучи на выброс, и куча та была в два раза больше, чем другая, куда вошли книги, мантии, телескоп, котел и волшебная палочка. В очередной раз взглянув на свою палочку, Гарри всхлипнул – хрупнула при закрытии крышки сундука именно она, и теперь обе половинки соединяло только перо феникса, огненно-красное и тоже надломленное. Но это было еще не всё – треснула линза на телескопе, причем трещина повторяла форму его шрама. Поколебавшись, Гарри все-таки отложил прибор для разглядывания звезд в кучу нужного, наверняка профессор Синистра выдаст ему запасную линзу, как выдала Невиллу еще на первом курсе, когда неуклюжий одноклассник упал на телескоп и повредил его, да если и не выдаст, беда невелика – за оба года небо вживую они видели раз пять, не больше, очень уж в Шотландии пасмурно, и вряд ли этот год будет без облаков и туч.       А вот бывшую клетку Букли придется выкинуть – Гарри ошеломленно осмотрел ее перекрученные и насмерть спаянные между собой прутья, безуспешно попытался ее слегка выпрямить, да и плюнул: без инструментов не получится, а тащить почти три килограмма стали просто так, занимая расширенное пространство сумки, не хотелось. Останки клетки отправились под скамейку, чтобы не мозолили глаза.       Перейдя к тряпью, что составляло его гардероб вне занятий, Гарри вытащил старенькие джинсы, те самые, в которых он когда-то просто тонул и потому продевал в шлевки веревочку.       Его нынешние штаны тоже были ему велики, к тому же так ободрались об углы сундука, пока он его всячески кантовал до этой аллеи, что Гарри решил примерить старые джинсы и обрадовался – теперь они ему стали впору, и в поясе так ладно сели, и в длину не надо подворачивать. Засунув руку в карман, Гарри обнаружил там комок из каких-то бумажек и обрадовался еще больше. Он совсем забыл, что Хагрид тогда на вокзале сунул ему пачку фунтов, чтобы Гарри купил себе гамбургер и билет на электричку (стоило вспомнить сочную начинку гамбургера, как в животе отчетливо булькнуло).       Фунтов в комке оказалось три бумажки, но каких! Три бумажки по пятьдесят фунтов! *** Прижав ветви ежевики к земле доской, припасенной еще со времен "Охоты на Гарри", мальчик довольно легко перешел на полянку, чтобы там оставить сундук уже без отвинченного шильдика со своими данными, еще раз убедился, что в куче металлолома, ранее бывшего клеткой для Букли, и на остальных вещах не осталось никаких указаний, кто это тут намусорил, и отправился в наступивших сумерках поискать еды. Сумка, в которую он напихал учебников, свитков, мантий и прочего учебного имущества, а также кроссовки, только вчера отданные ему тетей Петуньей, вместила все это и осталась все такой же плоской, да и в весе не прибавила, и Гарри перекинул ее ремень через голову, чтобы она висела чуть сзади, еще раз потрогал сто пятьдесят фунтов в кармане рубашки и ключ от своей ячейки в Гринготтсе, поправил на талии скатанную мантию-невидимку (почему-то она одна занимала весь объем внутри сумки) и перелез через ограду парка, ту, что выходила на восток, а не на север. До Лондона около семнадцати миль, но живот уже не просто побулькивал, а подвывал, а до ближайшего круглосуточного магазина в соседнем городишке все-таки ближе, так что Гарри решил сначала найти продукты, и только потом двинуться в сторону Дырявого Котла. Да и посмотреть надо, что там у Дурслей творится, – то ли его исключат из Хогвартса, если тетя Мардж до сих пор болтается под потолком, то ли пронесет, и уже исходя из результата действовать дальше. *** Гарри еще раз старательно продрал свои лохмы подаренным гребешком (Хагрид кое-что разумел в непокорных волосах, так что гребешок только выглядел неказистой деревяшкой с редкими зубцами), а потом с сожалением отправил тот в небольшой костерок на берегу Темзы, на котором разогревал консервированную говядину, – Хагрид был хоть и малограмотен, но довольно простые имя и фамилию Гарри выжег от души, глубоко и четко. Следом в костерок полетели оторванные от свитков подписи, потом первые страницы из учебников, те, на которых он каждое первое сентября, как и предписано, в специальных рамочках выводил про принадлежность данного пособия лично ему, и успокоился – теперь его не так-то просто опознать, нет никаких опознаватостей... опознавательностей..., короче, магловские бобби, если его поймают, услышат от него только, что он Сириус Блэк (тот самый преступник из телевизора), одет он так себе, а бобби на таких особое внимание акцентируют. Ха-ха-ха, он тезка преступнику, хорошая шутка получится! *** Автобус, у кондуктора которого Гарри купил билет от моста через Темзу до Вестминстера, шел мягко, в желудке переваривалось две банки говяжьей тушенки, ночь Гарри провел на ногах, да и днем переволновался (хотя, как он удостоверился вечером, прокравшись под окно гостиной Дурслей, тетя Мардж тихо-мирно похрапывала, как и дядя Вернон, на диване перед телевизором, и в воздухе не порхала), так что свою остановку он проспал. Его разбудил кондуктор уже перед вокзалом Кингс-Кросс, конечной остановкой автобуса, и Гарри вышел в предвокзальную толчею. Отсюда до Дырявого Котла он дошел бы легко, но опять начинало смеркаться, и если днем на одинокого мальчика никто особо не таращится, то вечером бобби непременно прикопаются. Следовательно, ночевка на платформе девять-и-три-четверти – а за три своих посещения Гарри там таки высмотрел скамейки в нишах – летней ночью, да еще и в свой день рождения, это самое то, что нужно. У него есть шоколад, лимонад и апельсин, так шикарно и вкусно он этот праздник еще не отмечал, а завтра он купит новую палочку и снимет до конца каникул номер в Дырявом Котле. И Гарри решительным шагом пересек Разделительный Барьер, подспудно опасаясь встречи своего лба с кирпичной стеной, как в прошлом году, когда Барьер заколдовал Добби. *** На подстеленной мантии Гарри задремал почти мгновенно, даже лимонад не откупорил и шоколад не распечатал; минуя проход в Барьере, он отчего-то так устал, что еле сумел вытащить из сумки зимнюю мантию и какую-то книгу под голову, тут же рухнув на скамейку. Помимо скамеек в каждой нише находилось по камину и фонтанчику для питья, а также неприметные дверки в женские и мужские уборные, прямо в кирпичной кладке, и тишина стояла такая, что слышался только ветерок, колышущий где-то там густую траву, да стрекот кузнечиков. Звезды сияли на небосводе гораздо ярче, чем в Литл-Уиннинге, их свет лился и лился, и лился, но тут усталость победила окончательно и Гарри уснул. Фонари, что стояли попарно у каждой ниши, отчего-то не зажглись, и Гарри рассмотрел их только утром, когда они вспыхнули и даже сквозь веки немного его ослепили, он ведь уснул прямо под одним из них. *** Через Барьер, как ни старался, пройти обратно Гарри не смог. Ни сегодня, когда доел и шоколад, и апельсин, вдоволь напившись из фонтанчиков, а потом неоднократно посетив уборную; ни на следующий день, когда живот выводил рулады не хуже, чем позавчера; ни еще на следующий... И тут Гарри понял, что умрет на этой проклятой платформе от голода, ведь Летучего Пороха, которым он мог бы воспользоваться, ни в одной чаше на каминных полках не было, а до первого сентября еще далеко. Палочка была мертва, в чем он убедился, пытаясь после захода солнца вызвать хотя бы Люмос, чтобы почитать от скуки учебники – фонари так и зажигались всего на пару минут утром и гасли, и Гарри, окончательно обозлившись, доломал ее и сбросил обломки на рельсы. *** На третий день заключения на платформе уже мало чего соображавший от голода и страха Гарри вспомнил, как в его первое путешествие от него убежала шоколадная лягушка, и сообразил, что надо бы проверить, может ли он вообще сойти с платформы хотя бы на рельсы, чтобы там поискать что-нибудь съедобное – как он теперь четко вспомнил, многие швыряли огрызки и объедки через окна поезда, он же не один такой неряха.