Работы Надежды Дмитриевой

ДЕРЕВЕНСКИЕ БАЕЧКИ (сказка) ЛЮТЫЙ И УШЛЫЙ У старушки-пенсионерки Беляновой во дворе жили-не тужили два кобелька, Лютый да Ушлый. Породы были самой простецкой. Из дворняг. Коренастые, лобастенькие. Лютый – косматый, глаз аж не видно, шерсть – не пойми какая, коричневого да серого в ней понамешено, для такого цвета и слова-то не подберёшь. Ушлый – гладенький, рыжеватый. Один пришёл-приплёлся из последних сил из степи, куда прежние хозяева его вывезли да оставили за ненадобностью. Пока добрался до людей, дошёл совсем, от истощения едва не помер. Не щенок, а комочек скатавшейся шерсти… Спасибо Марье Никитичне: пожалела она приблудившегося заморыша, выходила, у себя оставила. Назвала его ласково, Малышом. Ушлый поначалу тоже иначе прозывался – Барсиком величали. Его бабушке презентовала внучка Аришка. Девчушка давно мечтала о собаке, вот родители к её одиннадцатому дню рождения и взяли у знакомых рыженького кобелька. Симпатичный такой, только от титьки мамкиной отлученный. Да не продержался Барсик в городском доме и недели: принялся из обоев серпантин мастерить, с прилежанием и выдумкой, новоиспечённые хозяева ахнули. Помучились они с озорником чуток, потом сослали его в деревню. Сказали: «Пусть во дворе живёт, там портить нечего», а сами поехали домой внеплановый ремонт производить. Сдружились щенята, вместе подрастать стали. Как характеры свои проявили, так и имена у них поменялись. Малыш шибко сторожким удался: во двор никого из незнакомых не запустит, да и, глядя на знакомых, ещё подумает – пустить али нет. В околотке он первый боец среди псов, хоть и невелик кондицией, а и за себя постоит, и за непутёвого Барсика. Вскорости прозвали его Лютым, так дальше и повелось. Рыженький совсем иным получился. Смышлёный, но проказливый, малость трусоватый и, чего греха таить, вороватый. Повадился он в округе яйца из курятников таскать, да так виртуозно, что долго подозрения обходили его стороной. Потом обворовываемые хозяева почуяли, откуда ветер дует. Однако, почуять-то почуяли, а доказать не выходит – поймать пройдоху никак не получается. Вроде и не появлялся поблизости, а яиц не досчитываешься. Главное, что куры спокойны, не голосят, когда он поблизости шастает. Как и не замечают его вовсе, будто какой подход к ним имеет. Вот и прилипло к бывшему Барсику новое прозвание – Ушлый. Кто-то, из особо обидевшихся обзывался и того хуже – Шельмой. От расправы селян рыженького спасало то, что ничего, кроме яиц, его в чужих владениях не интересовало, да и с добычей он немного совестился, брал по чуть-чуть. Но самое главное, люди готовы были мириться с его грабежами ещё и потому, что чужаков он в свои провиантные угодья не пускал: приблудившихся хорьков давил быстро и беспощадно. Так и жили друзья, верно служа своей доброй хозяйке. Лютый летними вечерами любил пристраиваться на завалинке подле Марьи Никитичны, та никогда не отказывалась его погладить за ушком. Ушлый же, проныра этакая, чтобы потешить старушку, настоящие концерты устраивал: на задних лапках ходил и кружился или кувыркался. Ну, чисто цирк Дурова, да и только. Чем не жизнь – сытые, обласканные, от нападок соседей защищаемые. Псы за добром платили добром. ВОЗВРАЩЁННАЯ ПОТЕРЯ Хозяйство Белянова держала небольшое: одного подсвинка, десяток курочек, корову да нонешнего телка. Бурёнка, прозванная хозяйкою Зорькой, имени своего решительно не оправдывала. Поднять её на зоре, чтобы подоить да прогнать на пастбище, было делом непростым. Лень просто несусветная. Однако молока давала обильно. Молока, сметаны, масла и творога хватало и Марье Никитичне, и семьям её дочери и сына (продуктовые посылки заботливая мать отправляла в город еженедельно), и на продажу оставалось. Покупатели были постоянные, приходили через день, выручка всегда оказывалась хорошим подспорьем к пенсии. Хоть и трудилась Марья Никитична сызмальства, а пенсиюшку к старости заработала совсем скромную. Так, что лишняя копейка никогда не мешала. Однажды летним вечером домой Зорька не вернулась. Хозяйка походила вокруг села да по ближайшим пастбищам, умаялась. Ноги к ночи так разболелись, никакие настойки и мази не помогают. Наплакалась старушка. День прошёл, другой на исходе. Марья Никитична уж всех знакомых попросила вокруг повнимательней поглядывать, вдруг, где и сыщется пропажа. Лютый и Ушлый почуяли, что в дом беда наведалась. Невесела их хозяйка, на слезах. Решили сами за дело взяться, отыскать Зорьку. У Ушлого нюх особенный, не то, что яйца сквозь стены курятника учуять, в любых следах ему разобраться – плёвое дело. Отправились друзья в путь, рыжий уверенно ведёт за собой Лютого. Ещё звезды на небе не проклюнулись, как добрались они до потери. Устроилась беглая бурёнка с комфортом, всё рядом – и речка, и полянки с сочной травой. Лежит, бесстыжая, жвачку неторопливо во рту перекатывает. В глупой её голове и мысли нет, чтоб домой торопиться. Даже боль в разбухшем вымени не гонит к хозяйке. Осерчали псы. Лютый подскочил к Зорьке и давай ругать-совестить. Та жевать перестала, а подниматься и брести домой не хочет. Тогда Ушлый и говорит приятелю: «Давай ты её покусаешь. Только не сильно, чтоб напугать только». Тот и рад проучить негодницу, тяпнул за стегно пару раз. Ох, и взревела тут корова, вскочила: «Ты что творишь! Хозяйке буду на тебя жаловаться!». А он ей: «Сейчас домой не поторопишься, я тебе все ноги, как есть, изгрызу!». Напугалась Зорька, побежала к селу. Темно было, когда друзья пригнали потерю к родному двору. Зорька, как труба ревёт, Ушлый лает погромче, хозяйку зовёт. Марья Никитична не заставила себя долго ждать, споро вышла встретить шумную компанию. Уж как она радовалась вернувшейся бурёнке, как благодарила верных псов! Решила хозяйка тут же, ночью, подоить Зорьку. А той больно, пинается, на месте не стоит. Лютый опять давай воспитывать негодницу: «Стой, а то худо будет! Ты мне хозяйку не обижай!». Зорька ревёт: «Муку терплю!». «Вот и терпи! - возмущается Ушлый. – Как вымя присушивать, так и боль была ни по чём. Мучаешься только из-за дурости своей! Терпи, а то мы с Лютым вместе тебя кусать примемся». Прониклась Зорька угрозой, стоит, не двигается с места, только трясётся вся. Кое-как подоила Марья Никитична бурёнку, рук аж не чует. Отдышалась малость, с трудом отнесла ведро с молоком в зимовьё. Отлила немного в миски Лютого и Ушлого, вынесла каждому по большому куску колбасы: «Угощайтесь, родные мои! Благодарю вас за службу верную». С тех пор повелось: чуть задержится Зорька на пастбище, Лютый или Ушлый бегут за ней, поторапливают. Исправилась корова, лень свою растеряла – а иначе никак, знает, есть, кому к ответу её призвать. СВАДЬБЫ Вошли кобельки в возраст, давай невест приглядывать. Недолго искали, далеко бегать не надо, в кажном сельском дворе псица водится. Выбрали сообразно вкусу. У Лютого зазноба славненькая: шёрстка у ней золотистая, пушистая, хвост бубликом. Нрава простого, но с достоинством. Во двор-то, в котором она обитает, войти можно, а вот выйти нельзя, только с хозяйским сопровождением. Кто их знает, вынесут чего из добра, лучше уж перебдеть. Лютый, как её выбрал, враз других кобелей прогнал. Нечего шастать, на чужую невесту глаза пялить. Кому ухо подрал, кто охромел, а потом усвоили – здесь им ничего не причитается. Красавица Найда была не против, Лютый ей по сердцу пришёлся. Ушлый же приглядел дамочку не из простых. Чисто дворянка. Породная, с паспортом. Размером - невеличка, ушки – большие, глазки – навыпучку, шерсти – почитай, один смех. Живёт с хозяевами в доме, еду потребляет не всякую. Чем и приглянулась Ушлому? Пока хозяйка Куклы своей любимице искала достойного жениха, Ушлый успел к этой мимозе посвататься. Ох, и крику-то потом было! Голосила Куклина хозяйка: «Испортил, подлец, породу! Уж я бесстыдницу холила-лелеяла, а она на шавку дворовую польстилась!». Одно было непонятно: как Ушлый в этот двор-то пробирался? Там ведь и подступиться нельзя – и забор неприступный, и по двору по векше носится великан Полкан, от ярости слюной брызжет. А всё одно: незваный жених проберётся, незнамо как, к крылечку и выманит Куклу в садочек, милуются. Одним словом – ушлый. НЕ ТРОНЬ ЧУЖОГО ДОБРА! Обитался в селе мужик по прозвищу Митька Косой. Косым его прозвали не из-за фамилии, и глаза у него вовсе не косили, а всё через его любовь к спиртному. С утра глаза не успеет продрать, а уже ищет, чем бы опохмелиться. К полудню, считай, совсем никакой. Ох, и мучилась с ним жена, озлобилась вся, иссохла. Она на работу уходит, всё запирает. Потому как, оставь что-то на виду, Митька враз унесёт и пропьёт. Их таких, как Косой, по селу несколько было, в компанию собьются и давай промышлять на пропой. Где подкалымят, где стянут чего. Митька Косой давно поглядывал на двор Марии Никитичны: добра там столько, что долго можно «хозяйничать», не просыхая. Раньше, пока Лютого не было, он туда частенько наведывался, инспектировал. Бродит иногда Косой близь двора Беляновой, а зайти туда ему никак нельзя. Лютый его на дух не выносит. Псы хозяйское добро никогда без догляда не оставляли. Лютый умчится, Ушлый лежит на крылечке, солнышку бока подставляет, млеет. Ушлый пойдёт на промысел или любезничать с зазнобой, Лютый тут, как тут, дома уже. Шёл как-то Митька Косой с утреца к бабке Пожидаихе, намеревался спирта у той подклянчить. Одна беда – торгашка за просто так не наливает, на слово не верит. А принести ей нечего. Тут видит – оказия подходящая выходит. Во дворе соседки ни Лютого, ни Ушлого не наблюдается. Самой старушки не видно, отдохнуть, видно, пошла. «Надо, однако, сходить на разведку», – размышляет ворюга. Пробрался, оглядывается вокруг, чего бы прихватить. Добра вокруг немало, аж глаза разбегаются. Ведра, вон, которые висят на заборе, можно собрать, топоры в углу составлены аккуратно, новёхонькое покрывало ветром на верёвке полощет. Решил Косой всё за раз сгрести, другого-то случая, разжиться чужим добром, представится не скоро. Успел, всё подсобрал, никто и не заметил. Лютый вернулся, обнаружил пропажи. Набросился на Ушлого с руганью. Тот в ответ ни одного оправдания найти не может, кругом виноват. Ушлый сразу учуял перегарный смрад, оставшийся после Митьки Косого, указал приятелю на вора. Помчались псы хозяйкино добро выручать. Митька ещё не успел ничего снести Пожидаихе. Сначала решил половину барахлишка получше припрятать, чтоб, значит, заначка на другой раз была. Налетели на него Лютый и Ушлый, вот-вот рвать начнут. Смекнул Косой, что совсем беда, отбиться ему нечем. Покричал, позвал на помощь, а никто не торопится его выручать. Псы ещё пуще наседают. Ушлый учуял покраденные вещи, дверь в сени скребёт лапой. Открылась дверка-то, а там покрывало лежит, да топоры. Ушлый шасть в угол двора, волочит оттуда за дужку одно из вёдер пропавших. Потом второе, третье. Лютый совсем сдичал, глаза аж кровью налились. До того он на Митьке Косом только штаны рвал, тела не трогал, а тут уже и ногу норовит погрызть со злости. Струхнул пропойца не на шутку, в голове мелькнуло: «Вот и смертушка моя пришла!». Вся жизнь, как она есть, промелькнула. «А ведь никто обо мне и не заплачет», - подумалось Митьке. И так ему себя жалко стало, да и стыдно тоже. «Пообещаю-ка я, что верну взятое, авось Лютый насмерть грызть не станет!». И начал просит человек пса о пощаде, о милости. Отошёл Лютый, схлынула с него злоба. Понял Митька, что ему дали шанс всё исправить, схватил покраденное в охапку да скорей возвращать ринулся. Псы его подгоняют. Потихоньку вернуть вещи у Косого не получилось. На крылечке хозяйка добра стояла да её подруга. Пришлось Митьке обсказать всё, как было. Белый весь, заикается, а глаза-то трезвые-трезвые. Старушка-подружка была такова, что недаром на селе сарафанным радио заведовала. О Митькином позоре к вечеру всё село знало. С тех самых пор завязал Косой с выпивкой, как отрезало. Работать стал, жена, наконец, с облегчением вздохнула, радоваться жизни заново научилась. Во двор к Беляновой больше никто с воровским умыслом и не заглядывает. Как туда сунешься, когда там такие волкодавы обитают?! ХОЗЯЙКИНА ОТЛУЧКА Не раз Марье Никитичне дети выговаривали, чтоб бросала она хозяйство, своё здоровье берегла. То сын подступает с уговорами, то дочь, а то и внуки приставать начнут. «Мама, забудь ты про хозяйство! Тебе отдыхать надо. Перебирайся к нам в город. Хочешь в моём доме живи, хочешь – с Катей. Хочешь отдельно, сама по себе, мы тебе небольшой домик купим. Не нужно нам ни молока, ни яиц, ни овощей, нам нужна ты!». А она им в ответ одно заладила: «Как же, родные, я всё брошу?! Ведь только тем и живу, а хозяйство оставлю, примусь отдыхать, тут и смерть подберётся. Не привыкла я без дела сидеть». Отступились дети, об одном лишь умоляют, чтоб животинки на подворье больше не становилось. И этого хватает. И от того, что уже имеется, одна маята да усталость. Прихворнула как-то Марья Никитична, дети враз примчались, да потянули её в город, в поликлинику. Попросили соседку, чтобы та за хозяйством приглядела. Соседка – баба добрая, не отказалась. Тем более, что ей разрешили всё молоко себе забирать. Чужой человек вместо любимой хозяйки, тут свыкнуться надо. Корова морщилась, чувствуя чужие руки, но не дурила. Хорошо, что не туготитя, а то бы соседке несладко пришлось – молока-то много. Боровок попротестовал. Он, ведь, привык, что кормят его не абы как – и картошечки отварят да намнут, дроблёночки напарят в сыворотке, или ещё чего хозяйка придумает да сгоношит. А тут дроблёнку водой зальют, в корыто всё это – бух! Жуй, не брезгуй! В первый-то день боровок с охоткою жевал, в новинку для него такая пища была. Потом рыло стал воротить. А хозяйкиной подмене эти выкрутасы безразличны, у неё и своих забот немало. Одним только курам всё нипочём: клюют зерно, в зарослях картошки роются. Они у Марьи Никитичны вольными были, в тепляке безвылазно запирались только зимой. У собак тоже недобрые дни настали. Привыкли они, видите ли, к тому, что хозяйка им супчика сварганит или рожки отварит, добавляя немного своедельской тушёнки для вкуса. А тут каждому по полбулки хлеба кинут, воды в плошки нальют – считай, вся еда. Ушлому-то всё нипочём, он сбегает, по курятникам дань соберёт. Сытый, довольный, шкурка у него, как рыжий бархат. Лютому приходится хуже. Ушлый принесёт ему часть добычи, а он нос воротит – ворованного не потребляет, брезгует. Интеллигент… А на хлебе с водой особо сыт не будешь. Сбегал Лютый по оврагам, добыл кой-каких косточек, ими и отравился. Лежит, бедолага, никак оклематься не может. Даже Кукла его пожалела, пару раз с Ушлым гостинцы небольшие отправляла – кусочек куриной ножки и немного мясца. Специально не доедала, приберегая для больного. Найда забегала, беспокоилась. Соседка, всё время спеша, ни на что внимания не обращала. Дней шесть миновало, как уехала Марья Никитична. Зверьё да скотина на подворье терпят, ждут её возвращения. Тут новая напасть подступила – боровок прихворнул. Просквозило его, да и тоска по любимой хозяйке, по привычной пище гложет. Слёг, не двигается совсем. Ему кормёжку подадут, а он не ест ничего. Курицы в его корыто заберутся, хозяйничают там: часть склюют, ещё больше разгребут-разбросают вокруг. Их никто не гонит. Твори, чего пожелаешь. Ушлый заприметил напасть, ждёт, когда хозяйкина подмена углядит-таки состояние хряка. А той недосуг, домой торопится, ей ещё ужин семье готовить надо. Возмутился Ушлый: «Лютый только в себя приходить начал, боров слёг, а эта растяпа ничего не видит! Надо подсказать!». В другой раз, утром, как пришла соседка с ведром к свинарнику, он её там призадержал. Женщина поначалу испугалась, кто знает, вдруг сдичал пёс, не ровен час покусает. Потом припомнила о его сообразительности, начала думать, чем ему не угодила. Осмотрелась вокруг, пригляделась к боровку и ахнула: «Никак помирает! Что я Марье Никитичне скажу!». Враз своего пацанёнка отправила за ветеринаром. Тот пришёл, поглядел больного, полечил. Когда через четыре дня местный айболит приходил навестить пациента, ещё один укол поставить, боров уже пришёл в себя. Оклемался и так резво принялся уворачиваться, что едва его поймали вдвоём, ветеринар и соседкин сын. Две недели не было Марьи Никитичны дома. Лютый и Ушлый верно её хозяйство блюли. Соседка на помощь свою дочку привлекла. Кормёжка сразу улучшилась: девчонка-то никуда не торопилась, понемногу варила каши. Жизнь, вроде, стала налаживаться. Потом Марья Никитична уговорила-таки своих детей отпустить её домой. Изнемогла она в городе, рвалась в деревню. Нехотя дети привезли мать в село, уж как наказывали всем, и соседкам, и материным подругам, и фельдшерице, чтоб те почаще навещали Марью Никитичну… Лекарств понавезли, продуктов всяких городских. Кабы их воля, никогда б они её здесь не оставили. Дочка Катя даже пошла на крайние меры: решила здесь поселить свою дочурку Аришку, бабушке в помощь. Так и стали жить дальше: бабушка, внучка и жители подворья. Дружно жили, в ладу.