Мгновенная перезагрузка

Ему не хватило духу поселить Бродягу в их лагере: как ни крути, там ещё оставалась часть изгоев из тех, что ушли с ним. Он не хотел… Нет. Он не имел права показывать им бывшего вожака в таком состоянии. Не мог допустить, чтобы они видели, что сделал с ним Полис. Потухшие синие глаза, заторможенные реакции, голос монотонный… Он не мог, и уж точно не хотел давать им ложную надежду. Бродяга, хоть и был рядом, всё ещё мог не пережить снятия браслета. А шансы его скоропостижной кончины возрастали вместе с тем, как Икар тянул с решением. Он несколько ночей подряд сидел в логове, обустроенном специально под содержание диких псин, анализировал браслет, не спал сам и не давал спать Персею, пытаясь понять, не изменились ли алгоритмы работы — очевидно, с его уходом Брут старался доказать, что они справятся сами, что у него всё под контролем — но что именно он испортил, движемый этим желанием, Икар не имел понятия. Конечно, он мог просто снять браслет — как когда-то снял и себе. Но они, чёрт возьми, были двумя совершенно разными случаями. Бродяга был абсолютным воплощением свободы в её крайнем, самом худшем варианте. Икар бился несколько ночей, пытаясь проанализировать, к чему может привести отключение браслета после такого времени — но для анализа катастрофически не хватало данных. Едва ли это бы остановило его в обычное время — он бы продолжил снова и снова, пока не нашёл бы решение. Но теперь… Один взгляд в ничего не выражающие голубые глаза лишал его всяческой воли к борьбе. Какой смысл был во всём этом, если при всех его усилиях Бродяги могло просто… Не быть там, внутри? Это вводило Икара в состояние экзистенциального ужаса. Он смотрел на Персея, здорового полностью, целого, невредимого… Совершенно пустого, сломанного. Смотрел на оболочку, пытался уловить что-то большее, незримое — и никогда ничего не мог. Он всеми силами гнал от себя эту мысль, но подсознание раз за разом бросало его на эти скалы: что будет, если всё выйдет как с Музой? Что, если он попытается — попытается даже не мечту исполнить, а сделать всё правильно, но убьёт и его? Как убил Музу? Что, если он в принципе, только и умел, что разрушать? Бродяга лежал на кровати, то есть… На её подобии, сбитой из старых материалов — вовсе не такой мягкой, к какой он привык в полисе, но явно далёкой от изначального представления Икара о жизни Изгоев. Они, хоть и жили вне купола, всё же не спали ни под открытым небом, ни на сырой земле. И хоть дома их вовсе не напоминали многоэтажки из успешных кварталов, всё же были домами. В полузаброшенной комнате, куда Икар поселил своего «пациента», были только они вдвоём и куча техники, которую Икар не без помощи Изгоев смог вынести из собственной лаборатории. Генератор, который обеспечивал весь их лагерь. И печь. Бродяга ел вяло, выглядел бледным и усталым, ни на что не реагирующим — даже его прежняя одежда, которую раздобыл Икар в старом лагере, не улучшила дело. Иногда они говорили. Ну… Икар пытался говорить, но быстро уставал от односложных и вялых ответов, так что по большей части они просто молчали. Порой Икару казалось, что он видел что-то… Прежнее. Словно не огонь даже, а крошечную искру, мелькающую во взгляде. Иногда Бродяга поднимал голову выходил на крыльцо и смотрел окна куда-то вверх, словно искал на затянутом тучами небе луну, но никогда ничего не находил. Такие моменты били по мотивации сильнее всего, и Икар снова принимался за исследования, снова не спал, пытался найти ответ снова и снова. Часто они не приносили вообще никакого результата. Реже — Бродяге становилось легче, но самочувствие его ухудшалось. Однажды что-то в браслете дало сбой и Персей просто отключился, а самого Икара ударило током. После того случая он несколько дней не возвращался к подобным экспериментам. Всё происходящее попросту ввергало его в отчаяние, непривычное и тёмное, оттого и давящее только больше. Он снова летал. Снова один, смотрел с высоты на Полис, наблюдал за синтетическими всполами света. Что, если он был гением только там? Среди тех, кто пережил катастрофу, кто ничего не смыслил в науке — очень легко было стать гением среди посредственностей, но что, если его «гениальности» попросту не хватало на то, чтобы прожить жизнь вне города — не говоря уж о том, чтобы сделать эту жизнь для людей? Икар как мог гнал от себя эти мысли, возвращался в лагерь и снова играл свою роль — человека, который знает, что делать. Лидера, у которого есть план. Он улыбался им, как когда-то улыбался Бард, но всё равно чувствовал, что не дотягивает — только теперь не было никого, кто мог бы парой добрых слов и улыбкой дать ему понять, что он движется в правильном направлении. Он не знал, куда им лететь. Не знал, как спасти Бродягу — и себя самого. Впрочем… Икар переводит взгляд на далёкий, сияющий город. Может… Может, и был один вариант. По крайней мере, единственный, который он видел.

***

— Ничего не выйдет, — объявил он, входя очередным вечером в логово Персея. Принося ему мясо, вилку, отворачиваясь достаточно быстро для того, чтобы вовсе на него не смотреть. Не теперь. У него не было ни сил ни смелости, чтобы глянуть на него. — Я получил новые сведения. Взломал архивы, которые скрывал Тесей. Двое из десяти изгоев, на которых надели браслеты, уже мертвы — они попытались избавиться от них и психика не выдержала. Твои шансы на смерть ещё больше. Скорее всего, когда мы снимем его, у тебя случится кровоизлияние в мозг и… Ты умрёшь. Прости. Мне не стоило приводить тебя сюда. Не стоило трогать. Икар смотрит на него бегло, ожидает хоть какой-то реакции, но Персей ожидаемо молчит. А Икар… Чувствует это молчание, как худшую из возможных кару. — Но я всё ещё могу вернуть тебя в Полис, — не выдерживая, произносит он. Потому что сейчас до смерти хочется, чтобы Бродяга просто послал его как раньше, нахамил, рыкнул в своём стиле что угодно сделал, кроме происходящего. — Если ты до сих пор не умер, есть вероятность, что выживешь там, сможешь жить в браслете, сможешь… Не знаю. Икар пропускает кудри сквозь пальцы, заставляет себя прерваться, заставляет повернуться и глянуть в глаза последнего человека из прошлого. Потому что, чёрт возьми, было как минимум честно посмотреть на него, сообщая о смерти — как физической так и эфемерной. — Мне жаль. Бродяга смотрит на него льдистыми, пустыми глазами, и Икар чувствует, что начинает сходить с ума от этого взгляда. Он уверен, что никто в его жизни не смотрел на него так пронзительно, так… зло?.. Нет. Нет, быть не могло. Просто показалось. Он не мог испытывать злость. Может, раньше, но не сейчас. — Сдаются… Псы, а не волки, — цедит Персей, глядя на него без особых эмоций. Встаёт, ближе шагает. И поднимает руку. Икар смотрит в льдистые глаза, и ему кажется, что он ёбнулся окончательно, потому что это — это нельзя объяснить никакими рациональными доводами, это нельзя назвать ничем иным, кроме как «чудо». Это явно слова Персея, явное, яркое доказательство того, что он всё ещё где-то там, если только происходящее не посчитать мышечной памятью на оскорбления, но Икар не может поверить в это. Все аргументы играют против новой реальности, но вот она здесь и вот она происходит. — Ты можешь умереть, — повторяет он, старается найти в морозной синеве понимание собственных слов, но снова напарывается на одну только пустоту. Бродяга стоит напротив, смотрит не мигая, держит на весу руку, всё ещё не отпускает, и Икар понимает, что выбора у него нет. Берёт тонкое запястье в свою ладонь. Что ж, Бродяга… Сдаются псы — это самая глупая фраза за секунду до смерти. И Икару остается лишь надеяться, что он не умрёт просто на силе своего удивительно притягательного упрямства. Икар находит нужные инструменты — на дезактивацию браслета уходят считанные минуты. Секунда — на то, чтобы подхватить отключившегося Персея, не давая ему рухнуть на землю.

***

Персей не приходит в себя ещё несколько часов. Икар глядит на неподвижное тело, сидит напротив ровно и прямо, понимает лучше, чем когда бы то ни было: ох, чёрт, если он не очнётся, у них не будет выбора. Если он не очнётся, единственным шансом спасти его жизнь, будет вернуть Персея в Полис, но и это не гарантировало возвращения в сознание. Даже если он вернёт его к людям, в лучшем случае Бродяге вернут браслет. Значит оставался нелегальный вариант. Возможно, если бы он нашёл подпольного врача, если бы смог вернуться в лабораторию, если бы нашёл хоть кого-то, кому мог бы доверять… Брут не поможет ему. Икар анализировал произошедшее достаточно для того, чтобы понять: бывший друг не станет нарушать закон. Лия… и говорить не стоило. Отняв у него Музу, она без малейших колебаний отняла бы и Бродягу. Тесей не стал бы ему помогать. Разве только Деметра… Она постоянно вела какие-то свои игры — возможно он мог бы обратиться к ней, и может быть даже смог расплатиться с ней за помощь. В конечном итоге Икар понятия не имеет, сколько времени проходит, для него минуты тянутся долгими неделями, убийственно медленно, пока Персей не открывает глаза. В темноте — всё такие же серые, какое-то время Икар даже не уверен, меняется ли что-то, пока ему не начинает казаться, что он видит в них отблески прежнего, того, чем Бродяга был до всего этого кошмара. Икар резко выдыхает, подаваясь вперёд. — Ты… Что делаешь? — щурится Персей. И всё в мире, кажется, понемногу возвращает себе цвета, а Икар — возможность дышать, словно что-то тяжёлое и тёмное, клубящееся в его груди уже долгое, долгое время, начинает таять и отпускать. Икар не может не улыбнуться, даже после всего — не может. Потому что Персей действительно ни дать ни взять — раненный хищник. Ничего не может сделать, даже подняться не в состоянии, но рычит просто по привычке, потому что ничего другого не умеет. Икар уверен: если бы он дал волю эмоциям, если бы коснулся его — Бродяга, секунду назад чудом избежавший смерти, без малейших промедлений отгрыз бы ему руку. — С возвращением, — просто отзывается Икар, с юношеской неловкостью сжимает собственное запястье, подавляя в себе желание наклониться, коснуться, в глаза глянуть, оценить самочувствие, вопросами засыпать… Убедиться и поверить окончательно: он жив. Чёрт. Действительно жив. Но на это ещё будет время. Всё позже. — Ты помнишь, кто я? — Мудила, который считает себя самым умным, — цедит Персей, с явным усилием поднимая руку и касаясь ею лба. Прикрывает глаза. — Блять, а почему мне так… — У тебя болит голова? — понимает Икар, встревоженно вглядываясь в его лицо. — Расскажи, как ты себя чувствуешь. Это важно после снятия браслета, если не контролировать твоё состояние, всё может сильно ухудшится. — Как ебучий браслетник. Отвратительно, — морщится Бродяга, силясь подняться. Икар не выдерживает, подаётся к нему, но тут же отшатывается от нового свирепого взгляда: да уж, вот кто точно не приемлет никакой помощи. — Как вы вообще… Постой, — Персей снова касается глаз. Растерянно моргает, словно только-только начинает осознавать реальность вокруг себя. — Ты вытащил меня из города? Как… Тебе удалось? Икар лишь поводит плечами. О, ему удалось не только это. Но это вовсе не важно. Очевидно, эмоциональная информация только-только начинает поступать в сознание, раньше для эмоций закрытое. Икар замирает напротив и терпеливо ждёт, знает: это будет нелегко. Потому что Персею придётся переживать две потери одновременно — он даже не успел осознать смерти Барда, когда оказался под действием браслета. Под ним же узнал о смерти сестры. Икар… Он не хотел думать о том, что сейчас переживал парень. Ему хватало этого сполна — но он не провёл жизнь ни с Бардом, ни с Музой. Его — пусть приёмный, но всё же отец — был жив. Наверное поэтому он вовсе не понимал, что мог сказать Бродяге, взгляд которого стремительно затягивался мраком осознания. «Мне жаль» — словно это могло что-то поменять. Нет, вовсе не могло. Поэтому… Икар лишь опускается рядом. Касается плечом его плеча, глядит в темноту, надеясь только на то, что его присутствие, которое Персея раньше жутко бесило, поможет ему хоть как-то справится с болью, которая не оставит его ещё много ночей. Икар знает, что больно будет в любом случае. Ему и самому больно, и он вовсе не хочет, чтобы Персей проходил через всё это, но в этот вечер... Он чувствует совсем рядом сбитое дыхание, наблюдает, как Бродяга роняет голову на руки, как пропускает через пальцы растрёпанные волосы, явно пытаясь справиться с эмоциями и чертовски в этом проигрывая, Икар впервые думает... что всё будет хорошо. С ними обоими. С Персеем. Он об этом позаботится.