Часть 1
22 января 2025 г., 16:09
Лес перестукивался тысячами ветвей, звучал птичьими глухими выкриками и еле слышными звериными шагами, пах елью, можжевельником и острой опасностью. Темнота в этой части леса практически никогда не растворялась полностью — цеплялась остатками за еловые иглы, висела дымкой, тянулась к реке Смородине. Или текла оттуда, кто ж её разберёт. Светился в полумраке только частокол — белые, разинувшие рты черепа смотрели в никуда, отдавая пространству огонь из пустых глазниц.
Тихо фыркая, за тыном бродили несколько кобылиц, щипали мягкую траву и не боялись ни шорохов, ни мрака. Бояться надо тем, кто без спросу сюда жалует. У хозяйки кобылиц с незваными гостями разговор короткий.
Скрипнула дверца. Один из черепов повернулся, освещая двор для вышедшей на крыльцо женщины.
— Полно по двору шататься, — женщина немного неуклюже спустилась с крыльца. Прихрамывая, двинулась к кобылицам и принялась хлопать в ладоши, загоняя их в хлев. За её спиной недовольно заскрипела избушка.
— А ты чего кряхтишь, старая? Ноги затекли?
Избушка хлопнула входной дверью.
— Ну потерпи уж, сейчас загоню кобылиц в стойла и выпрямишь свои колени.
Глубокий, низкий голос Яги отражался от стволов деревьев и исчезал в чаще. Лесные звери, заслышав её, замирали и ждали: потребуется ли чего хозяйке. Но сегодня Яге нужен был только покой — умаялась она. Шастают бесконечно все, кому не лень. Яга терпеть не могла всех этих добрых молодцев — приходят и требуют щей, бани да советов. Любители в Навь прыгать, дурачьё. На памяти Яги мало кто оттуда возвращался, а всё кулаками себя в грудь бьют.
Она границу между мирами стерегла веками. Всё знала, всё ведала, со зверями и птицами разговаривала, отвары и снадобья готовила, а в народе всё равно злодейкой прослыла. Детей, видите ли, в печь заталкивает. А нечего по лесам бродить, коли выхода не знаешь. Колдовала, конечно, зелья по склянкам разливала, людей сторонилась и недолюбливала. С природой ей как-то сподручнее. Но если кто достойный появлялся — тому Яга помогала. Половину своего табуна раздала этим детинам. А всё злодейка. Яга сплюнула на землю. И вдруг замерла. Прислушалась. Кобылицы обычно вставали на дыбы, если чувствовали чужака, храпели, ржали. А сейчас разве что ушами напряжённо дёргают. Яга повела носом по воздуху — чует она, чует: хоть вдалеке, но есть в лесу кто-то чужой. И идёт этот кто-то явно к ней. Только пахнет почему-то не безрассудной молодцовой удалью, а цветочной нежностью. Девица, что ли?
— А ну твари лесные, метнитесь по ветвям-кочкам, спрячьтесь под корнями да в дуплах, узнайте мне, кто в гости пожаловал, — шепнула Яга в чащу. И побежали-полетели её верные помощники.
Первой вернулась куница. Взобралась споро по юбке и рубахе, устроилась на плече под водопадом незаплетённых седых волос и нашептала, что идёт по чаще девонька красоты волшебной: волосы словно рожь, в глазах будто изумруды светятся, тонкая вся как осина, платье на ней светлое и лёгкое. Да и идёт так, будто не боится ничего, а под стопами её цветы распускаются. Яга нахмурила брови, погладила рассеянно куницу по спинке и отпустила восвояси.
— Что ж. Поглядим, что за девонька такая ко мне пожаловала, — Яга прикрыла глаза и начала перебирать пальцами воздух, готовясь ко встрече с незнакомкой. — А коли со злом — так под её цветами мы её и похороним. Силу зову, силу призываю, силой себя наполняю.
Лес заскрипел сильнее, заухали совы, откликаясь на колдовство. Огонь в черепах разгорелся яростнее, кобылы тихо заржали, избушка поднялась на ноги и вонзилась когтями в землю. Добро пожаловать, гостья.
Лада шагала легко и уверенно, будто её вовсе не беспокоили шумы и шорохи, поднявшиеся в лесу. Сама жизнь и сама весна разливалась вокруг от одной её улыбки. Хотя улыбаться было особо нечему, но лес о тяжёлых думах Лады не знал, а потому расцветал под ногами, пел и нёс её, обдувая свежим ветерком.
Лада была посланницей жизни, самой её вершительницей на земле, в её руках были сосредоточены судьбы простых людей и знатных особ. И у каждого из этих смертных был свой срок, но вот недавно из её рук выскользнула тоненькая ниточка — молодой человек самовольно ушёл из жизни. Лада очень удивилась и испугалась. Неужели смерть человека не подвластна ей? Неужели что-то в смерти и её мире может привлекать? Вопросов в голове Ладушки становилось всё больше, а ответов всё не было, вот и решила она пойти к той, что одной ногой в мире живых, а второй — в Нави, в мире мёртвых.
Когда Лада подошла к избушке, на пороге её уже встречала седая косматая и чуть сгорбленная, вероятно от веса собственной немаленькой груди, пожилая женщина. О Яге ходили легенды, и сейчас, стоя перед мудрейшей из женщин, не зря прозванной Бабой, смиренная и светлая Ладушка чуть робела. Однако подняла свои зелёные очи и уверенно выдохнула:
— Здравствуй, Яга. Я к тебе с поклоном, — девушка склонила голову почти к земле, а после поднялась и смело взглянула в такие же зелёные, как свои, глаза. — Да с вопросом непростым. Ты всё ведаешь, и верю, что сможешь мне помочь.
Яга смерила девушку взглядом с ног до головы и скрипнула смешком. И как она сразу не догадалась, что в гости Лада пожаловала — лес просто так цвести не будет. И чего этой-то понадобилось на ночь глядя? Может, съесть её или морок навести? Яга ещё раз окинула Ладу взглядом. Но хороша девонька — с поклона мало кто разговор начинает. Задобрила бабушку. Яга тяжело вздохнула и пробурчала:
— Как это я Ладушку-то, деву весеннюю не почуяла. Позор Яге, совсем нюх отшибла Навь проклятая. Спрашивай, коль не шутишь. Но учти — в Навь не полезу, кобылу не дам, а по Калиновому мосту сама иди. Там как раз Горыныч оголодал.
Калитка скрипнула, отворяясь перед Ладой. Яга уперла руку в бедро и, прищурившись, глядела на девушку — осмелится войти или нет.
Лада же, ничтоже сумняшеся, шагнула в палисадник, а потом и в склонившиеся на колени хоромы Яги, отвесила поклоны каждому углу да поздоровалась. Дождавшись, когда сядет ведунья, села сама и, теребя между пальцев край своей кружевной шали, заговорила:
— Яга, ты ведь всё знаешь и всё ведаешь. И тебе посему хорошо известно, что я жизни людские в руках держу, — дыхание Лады чуть сбилось. — А вчера одна из нитей оборвалась до времени. Не богами оборвалась, а самим человеком. Разве так возможно? Что случилось с этим человеком? — в глазах весны горел живой огонь, желание понять и помочь. Лада смотрела на Ягу, затаив дыхание.
Яга присвистнула и нахмурилась. Знает она о таких вещах, да только не любит о них ни говорить, ни думать. Старуха тяжело вздохнула, достала мягкий хлеб и крынку молока, передала Ладе.
— Ешь. Путь ко мне не близкий, проголодалась небось.
Яга помолчала ещё немного. Костяная нога неприятно заныла — Навь через разговор близко подобралась, холодком по полу застелилась.
— Вот что скажу тебе, девица. Отчего люди так решают поступить — никому неизвестно. Кого бес попутал, кому жизнь невыносима стала. Что с твоим молодцем приключилось, я не знаю. Да только он теперь мертвяк — будет болтаться по земле, неприкаянный. А похоронят его возле дороги или на болоте. И никак ты ему не поможешь уже, не в твоей он власти. Мёртвыми у нас Мара заведует. Да только и она помочь не сможет. И не захочет, она та ещё… — Яга пожевала губу. — Не станет, в общем, Мара ничего делать. Но ежели тебе неймётся — можешь до неё дойти, авось скажет чего. Но учти — холодно у неё так, что кровь стынет, а сама она разговаривать не любит.
Лада легонько улыбнулась Бабе Яге:
— Ну, коли она одна на такие вопросы может ответить, то и путь к ней держать надо. А мороза я не боюсь, Яга, ты ведь знаешь, во мне живёт сама жизнь, само солнце, ничего, не замёрзну я в Мареном царстве, — Лада встала из-за стола да ещё раз поклонилась Яге в знак признательности. — Спасибо тебе за кров и совет, обогрела и накормила. Пусть жизнь твоя будет долгой, а нога поскорее отогревается, негоже живым мертвенным холодком пахнуть.
Лада вышла из избушки, провела хрупкой ладонью по ставням, пожелала старушке всего хорошего и отправилась по тропе туда, откуда сквозило ледяным холодом. Чем дальше Лада заходила в лес, тем больше встречала тёмных зарослей, мёртвых почти деревьев и паутины-паутины-паутины…
На горе, в окружении нетающего снега, стоял дворец. Чёрный, высокий, весь усыпанный острыми сосульками, совершенно мёртвый — не горел в окнах свет, не слышно было голосов, не сновали слуги. Кругом — давящая, морозная тишина. Даже лес к дворцу подбираться не стал — остановился у подножья горы, ни одного деревца дальше не пустил. И так весь покрылся инеем да паутиной, потому что ничто живое близко к замку Мары жить не хотело. Только ядовитые пауки, несущие погибель, и могли выжить рядом с царством смерти. Мара властвовала над зимой и мраком, со Смертью под руку ходила, с живыми дела иметь не хотела. Что ей людские стенания, что ей любовь и забота, что ей ссоры и примирения. Ей в своём продрогшем мире хорошо, ей цветение и радость — бельмо на глазу. Она миру нужна, чтобы всё по порядку было: где рождение — там смерть, где весна — там зима. Так заведено, и Мара законы чтит.
Когда на кончике ледяного хвоста вьюга принесла весть, что снег возле дворца таять начал, Мара вздёрнула бровь и недовольно поджала тонкие губы. Нехорошо. Кто-то нарушает равновесие. Мара отворила тяжёлую дверь дворца и, как была в своём длинном чёрном платье, так и вышла в лютый холод. Мороз бледную кожу не тревожил — сам боялся заледенеть. Высокая, тонкая, в чёрном, Мара выделялась на фоне снежного полотна надменной статуей. Глаза цвета Северного сияния неотрывно следили за узкой ледяной тропинкой, которая медленно, но верно начинала стекать ручейком.
Лада шагала довольно бодро, неся с собой в охапке солнечные лучи, но, подходя ко дворцу начала зябнуть и сильнее кутаться в тонкую кружевную шаль. Когда она увидела Мару издалека, очень удивилась — ей всегда рассказывали, что смерть страшна, ужасна, сейчас же Лада видела перед собой красивую женщину с тонкими, как сосульки, чертами лица и синими, словно январская стужа, глазами. Мара выглядела чужеродно красиво и живо в этом царстве смерти. Ладе пришлось напомнить себе, что эта женщина и есть сама смерть.
Жизнь медленно подходила к воротам дворца смерти. Приблизившись на почтенное расстояние, Лада склонилась в земном поклоне и протянула Маре какое-то диковинное растение, усыпанное словно маленькими белоснежными комочками:
— Здравствуй, Мара. Я пришла с миром, а не с войной. Мне очень хочется узнать чуть больше о смерти. Примешь ли ты меня? — Лада с интересом рассматривала женщину перед собой и терпеливо ждала ответа.
Мара усмехнулась — как ледяной водой окатила. Слышала она что-то о девушке, которая своим появлением льды топит и в сердце людей радость поселяет. Но Мара никакой радости не испытывала. На протянутое растение смотрела как на безделушку, которую почему-то посчитали подарком. Здравия желать незваной гостье не собиралась, а потому надменно бросила:
— Хочешь что-то знать — сходи к Яге или яблоко по блюдцу покатай. Уходи лучше подобру-поздорову, ты мне снег топишь. А я этого не люблю.
Мара от Лады отвернулась и уже было собиралась уйти обратно во дворец, но замерла. Тонкие губы захватила ядовитая ухмылка. Женщина развернулась и подошла ближе к Ладе.
— Впрочем, негоже так с Ладой себя вести, правда? Тебя ведь обычно любят все и ждут, а я так не гостеприимна. Вот тебе урок о смерти, — Мара коснулась всё ещё протянутой руки Лады, в которой та держала цветок. И потянулся по стеблю иней, заледенели лепестки. А под коркой уходила жизнь, высыхало до этого полное сока и света растение. Кончики пальцев Лады больно укусил мертвенный холод. Мара смотрела в тёплые глаза, наполненные весенней зеленью, своими колючими и всё ждала, когда девушка отдëрнет руку.
Но Лада руки не отдëрнула и продолжала смотреть в холодные глаза своими тëплыми весенними. Цветок в её руке хоть и умер, но красоты своей не потерял. Откуда же Маре было знать, что существуют такие цветы, которые и по смерти жизненной красотой дышат. Лада залюбовалась сплетением рук на цветке.
— Ничего, не печалься, он и так будет долго стоять и радовать тебя белыми снежочками на ветках. А встречи приветливой я и не ждала, это ведь я в твоё царство заявилась гостем незванным. Ты прости меня, да только мой вопрос Яга разрешить не смогла, потому что смерть человеческая только тебе подвластна, — Лада глаза опускала, словно стесняясь того, что вторглась в чужое пространство, но рук не отнимала, ей нравилась прохлада, что исходила от чужих, таких тонких и бледных рук.
Мара, сама не ведая, почему, опустила взгляд на их руки и задумчиво нахмурилась. Цветок Лады ей совсем не нужен, не будет он её радовать, а почему-то не набирается зла, чтобы оттолкнуть воплощение весны и бросить в снег неубиваемое растение. Да и любопытство все-таки забурлило в замёрзших венах — что это за вопрос такой, в котором Яга разобраться не смогла? Мара ещё с минуту молчала, а потом словно очнулась — резко убрала свои руки с ладоней Лады, выпрямила спину, сбрасывая задумчивость. Но вредить и прогонять по-прежнему не хотелось.
— Угощать ничем не стану, хворост свой можешь здесь и оставить. Как надоешь мне — выгоню. И уйми своё тепло. Жарко рядом с тобой.
И Мара пошла ко входу во дворец, не оборачиваясь. Когда дверь хлопнула за ней не сразу, женщина недовольно поморщилась — она надеялась, что Лада уйдёт, натолкнувшись на её колючесть. Неужто так важно найти ответ на вопрос? Мара уселась на высокий стул, напоминающий трон, закинув ногу на ногу, и выжидающе уставилась на Ладу. Ей присесть не предложила.
Лада цветок выбрасывать не стала, а воткнула в свои волосы, а во дворце пристроила на раме морозного зеркала. Садиться на ледяные скамейки не хотелось, поэтому Лада сняла с себя шаль и присела на край скамьи.
— Я к тебе со странным вопросом пожаловала. Недавно одна из нитей жизней человеческих оборвалась у меня в руках до срока. Не боги то решили, но сам человек. Можно ли узнать, где сейчас душа этого человека? Да как так сложилось, что человек из жизни сам ушёл? — Лада говорила быстро, сбивчиво, боясь упустить момент, разгневать Мару своею нерасторопностью. Теперь же жизнь ждала ответа смерти, надеялась, что Мара прояснит ситуацию.
Мара удивлённо вскинула брови. Вопрос у Лады и правда был странный. Но удивляла Мару не столько просьба, с которой весна в человеческом теле к ней пожаловала, а чуждое ей неравнодушие. К чему Ладе знать, что с этой душой стало? Зачем выведывать, что с человеком случилось? Мара вгляделась в обеспокоенное лицо, в сдвинутые в напряжении брови, в горящий взгляд. Если Лада так о мёртвых печётся, то что же от неё получают живые? Мара уловила едва ощутимый укол зависти — о ней беспокоиться некому. Но затем тряхнула головой, прогоняя бессмысленную дымку совершенно людских чувств — не нужна ей никакая забота. Взгляд стал ещё жёстче.
— Ответь лучше ты мне на вопрос. К чему тебе это? Яга ведь наверняка сказала, что душа его теперь застряла в междумирье. Почему тебе этого ответа недостаточно? Даже если я покажу тебе его душу, что ты дальше-то будешь делать?
Лада смутилась и, кажется, слегка покраснела. Эмоции порой действительно бежали впереди, она и не думала, что будет дальше, но шальное любопытство и любовь к людям толкали на необдуманные поступки. Сейчас же, услышав вопрос Мары, Лада тяжело вздохнула:
— Да не знаю я, что буду делать с этим знанием, — Лада всплеснула руками. — Но не могу я так, понимаешь? Не могу не узнать, как оборвалась нить этого человека, потому что ему отмерено богами было значительно больше. Не должен был он оказаться в твоём царстве так рано. Хотя, теперь я хотя бы вижу, почему к тебе люди так торопятся — ты действительно прекрасна… — Лада опустила глаза в пол. Она ждала, что льды пола разверзнутся под ней.
Пока Лада говорила свою пламенную речь, Мара закатывала глаза и недоверчиво хмыкала. Но когда девушка-весна сказала последнюю фразу, богиня Смерти застыла, словно сама превратилась в лёд. Редкие путники захаживали к ней: то молили оттянуть время кончины, то требовали вернуть любимых. И сыпали лестными словами, правды в которых — меньше крупицы соли. Но Лада говорила так, будто искренне в это верила. И Мара, не ожидая от себя, рассмеялась. Не опасным, пробирающим до мурашек смехом, а так, словно льдинки тихо перестукиваются.
— Смешная ты, Лада. На смерть тепло тратишь. Пришла, цветами одарила, слов добрых насыпала. Будто молодец за девицей ухаживает, — Мара отсмеялась и, склонив голову, хитро смотрела на девушку. — Ладно уж, позабавила ты меня. Попробую помочь.
Мара встала и подошла к большому зеркалу. Зажмурилась, зашептала что-то тихо, заводила руками по воздуху, словно играла на чём-то. А потом резко распахнула глаза, засиявшие голубовато-зеленым светом, который отразился в зеркале, пошёл по нему рябью. И больше не было отражения Мары, теперь Лада могла видеть высокого, крепкого парня, с тёмной бородой смешными клочками и светлой улыбкой.
— Этого ты потеряла?
Лада словно застыла, а потом залепетала:
— Его, Марочка, его! А можно ли узнать, как он жизнь разорвать выдумал и почему? — Лада смотрела завороженно, но всё больше не на молодца в зеркале, а на саму Мару, которая казалась в трансе ещё прекраснее.
— Стой и смотри, — тихо выдохнула Мара и вновь начала что-то шептать, не моргая глядя в зеркало. Поверхность пошла рябью, а потом понеслись картинки.
Молодец тот был балагур, силач и любимец девушек. Околдовывал одним взглядом тёмных глаз, очаровывал улыбкой. Не хороший и не плохой был — одних девушек обидел, других любил, а что менял часто — так то и девичья вина. В руках у него любое дело спорилось. И правда, мог жить ещё и жить, мог бы встретить свою единственную, мог дом матери поправить, а то всё обещался. Но молодец об одном всё время забывал — ему нельзя было даже подносить к губам всё, что крепче кваса. Потому что начинал его крутить бес, всё разудалое веселье превращалось в злобу. И обесчестил молодец совсем юную девушку, добрую подругу. Он её когда-то на плечах нёс по полю с высокой травой, а она, девчушка лет десяти, смеялась и крепко-крепко держала его за шею, они вместе на речку бегали, он сам её со своим другом познакомил, потому что счастья желал. Но что с ним в тот вечер случилось — никому неведомо. Молодец помнил, как смотрела на него девица, как тряслась всем телом, как даже плакать не могла — просто в миг будто стала хрупкой, маленькой. Он видел, как уходит из красивых глаз свет, как ломается открытая доселе душа. А потом рыдала мать молодца, проклиная его на чём свет стоит, с остервенением вколачивал его в землю отец девушки, презрительно смотрели товарищи. И долго он продержаться не смог — смастерил петлю и ушёл в хлев.
Когда молодец перекидывал верёвку через балку, Мара махнула рукой и остановила картинки. Не к чему Ладе видеть, как он болтался потом в петле, глядя в пространство мёртвыми, обезумевшими глазами.
— Похоронили его на перекрёстке дорог, потому что мертвяков на кладбищах не ждут. Он теперь нечисти служит, — Мара тяжело выдохнула и напряглась всем телом. К Ладе почему-то оборачиваться не хотела. — Иногда лучше чего-то не знать, Лада.
Но Лада не слышала слов Мары, её глаза застилали горячие, словно море летом, слëзы. Она стояла, боясь поднять взгляд на зеркало, боясь увидеть хладный труп, качающийся в петле. Это она виновата. Она не доглядела… Лада горько плакала о судьбе людей: о молодом человеке, что застрял в междумирье, о юной девушке, нить судьбы которой заметно истончилась на этом промежутке жизни, но больше всего Лада горевала о матери этого парня, которая после смерти сына недолго проживёт, её ниточка тоже вот-вот порвётся.
— Мара, неужели люди на такое способны? — Лада сжалась в маленький комок боли и страха.
Мара дышала через раз — слёзы она не выносила, презирала. Но слёзы Лады… столько в них было истинной, горячей боли, что даже промёрзшее сердце застучало чуть быстрее. Мара встала вполоборота и настороженно, медленно протянула руку. Не коснулась Лады, но остановила пальцы буквально в миллиметре от подрагивающих ладоней.
— Люди, Лада, способны на то, что ни одному богу неведомо. Да ты не плачь. Не стоит он того — сам свой выбор сделал. Сам к нечисти ушёл, да другим жизнь сломал. Ничем ему не поможешь. Смерть тем от жизни и отличается, что ничего уже не исправишь. Зря ты пришла. Нечего тебе в моём царстве делать, слишком ты… светлая. Растратишь душу свою попусту здесь. Тебя живые ждут, а мёртвых мне оставь. Мёртвое — мёртвому, Лада.
Мара говорила тихо, глядя на Ладу бездонными глазами, в которых ещё тлела магия. Смотрела прямо, строго, но где-то в глубине зрачка можно было разглядеть едва заметные искорки сочувствия. Мара — не зло. Мара просто чтит порядки, а потому всё живое прогоняет всеми силами. Живому неизменно больно, когда оно сталкивается со смертью. А Мара боль не любила.
Лада на Мару глаза подняла осторожно и припала своими горячими щеками к холодной груди самой смерти и услышала, как в ней бьётся живое сердце. Лада жалась сильнее и содрогалась в рыданиях.
— Марочка… — всхлипывала девушка, — Я не могу так… Не хочу так судьбы вершить. Не могу…
Лада Маре доверилась. Лада Маре все страхи свои поведала, а после заглянула в лицо смерти:
— Ты прости, Марушка, что потревожила тебя своими вопросами глупыми, да чувствами неуместными… Прости…
Мара почти испугалась, когда Лада к ней бросилась. Горячие слёзы обжигали холодную кожу, но больнее делали где-то внутри, там, куда Мара сама забыла дорогу за ненадобностью. Слёзы падали прямо в душу. Мара не в силах была поднять руки, чтобы или обнять Ладу, или наконец оттолкнуть и выгнать. Так и стояла, закостенев, вдыхая упорно бьющий в нос аромат цветов. От запахов Мара тоже давно отвыкла — смерть пахнет гнилью, поэтому вокруг Мары всё во льдах. Нужно было что-то ответить, привести Ладу в чувства и отправить восвояси, но на ум ничего не шло. Слишком много с самой Марой произошло с того момента, как в её дворец пожаловала жизнь. Царица смерти глубоко вдохнула морозный воздух, почувствовала, как привычно закололо в лёгких, выдохнула облачко пара, осевшего на волосах Лады инеем, и отошла на пару шагов назад.
— У себя проси прощения, тебе с этими видениями жить теперь. Уходи. Ты замерзать начинаешь. И не возвращайся.
Мара махнула рукой, и в миг вокруг Лады принялась кружить злая, колючая вьюга. Вертелась, била в глаза, вынуждая зажмуриться. А потом также внезапно исчезла. Но когда Лада смогла открыть глаза, Мары уже не было.
Вернувшись в свой терем, Лада долго-долго плакала. Сначала о том, что люди бывают злыми и жестокими, потом — о том, что она не может им помочь. Но горше всего Лада плакала о том, что не суждено ей больше увидеть Мару. Уж больно смерть сердце жизни затронула. Уж больно стала мила? Лада себя убедить пыталась искренне, что всё это лишь потрясение сказывается, но каждый раз во сне видела глаза Мары и всё больше понимала, что пропадает. И сама жизнь уж не мила ей стала без взгляда синих глаз и прохладных рук на её ладонях. “Видно, так люди и влюбляются в смерть,” — подумала Лада.
Дни стали тянуться уныло и безрадостно, не привлекало ничего. Всё, чего хотелось Ладе, — коснуться холодной руки да прильнуть к груди. Эти мысли съедали жизнь и вскоре стало совершенно понятно, что жить без Мары Лада отказывается. Совсем.
Мара же вернулась к своему одиночеству. Да вернулась не целой — какая-то часть всё маялась, хотела куда-то. К кому-то. Лада своё тепло в выстуженную душу запустила, своими горячими слезами полыньи прожгла. Мара старалась о девушке не вспоминать, потому что тогда полыньи разрастались. Но тот чудо-цветок так и не выбросила — он лежал там, где Лада его оставила. Мара связывала оборвавшиеся нити людских судеб в клубок, провожала покойников, окружала замок ледяной стеной, чтобы уж точно никто не пробрался снова. И надеялась, что Ладе хватит ума не соваться к ней ещё раз. Так будет правильно.
Но Лада была столь же упряма и безрассудна как весна. И однажды, когда Мара в одиночестве стояла у ледяных ворот и смотрела в тёмное, усыпанное звёздами небо, пришла ещё раз. Снег таять не начал, лёд в ручейки не превратился. У Мары внутри задрожало сердце — Лада уже не выглядела цветущей. Весну словно подменили на осень.
— Зачем ты пришла? — тихо, совсем беззлобно, скорее устало спросила Мара. Ей вновь ожившее сердце доставляло мучения, трепыхаясь в ледяной корке.
Лада сильнее укуталась в свою шаль и пожала плечами:
— Соскучилась. Подумалось, чего поодиночке маяться, вдвоём всё веселее будет. Хочешь, я спою тебе что-нибудь? — Лада, не дожидаясь ответа, затянула протяжную песнь.
“Не для тебя придëëëт весна, не для тебя Дон разольëтся,” — пел сильный и нежный голос. Лада сама превратилась в страну и едва покачивалась в такт своей песне…
Мара смотрела на хрупкую девушку, поющую таким сильным, проникновенным и обволакивающим голосом, и из последних сил цеплялась за разум, не позволяя чувствам брать верх. Смерти впервые захотелось обнять жизнь. Выдерживать это желание было практически невыносимо. Мара подошла ближе к Ладе и опустила руку на плечо, прерывая песню.
— Береги своё девичье сердце, Ладушка. Не для меня оно бьётся, правда это. Мы встретимся с тобой, Лада, когда срок придёт. Нескоро это будет, но и для таких как мы своё время назначено. И я провожу твою душу со всеми почестями, милая. А сейчас уходи. И больше я к тебе не выйду, если решишь прийти вновь.
Мара склонилась к Ладе и оставила на горячем лбу поцелуй. И снова исчезла.
Лада так не хотела, чтобы Мара уходила. И сама уходить не хотела. А потому подошла к краю высокого обрыва, что притаился за дворцом Мариным, да шагнула в пропасть, распахнув руки в стороны, словно птица.
— Не хочешь принять живую, так прими мёртвую, — прошептали замёрзшие губы за секунду до падения. Удар. И темнота.
***
— В эфире специальный выпуск программы “Новости”, — бойко тараторила по телевизору ведущая. — Певица Пелагея в коме. Девушка легла спать и не проснулась. Родные певицы в шоке.
Хелависа переключала каналы и задержалась на секунду, услышав новость. Пелагею она, как и почти половина страны, знала. Они пересекались несколько раз, но близко знакомы не были — слишком разные для общения. Наташа Ханову уважала как певицу, признавала магию её голоса, но на этом всё. Она делает своё дело, Пелагея — своё. Жаль её, конечно. Наташа искренне пожелала Пелагее выздоровления, а потом снова погрузилась в свои мысли. Она сегодня проснулась с совершенно невыносимой, тянущей тоской, которая расползалась по всему телу и мешала нормально сделать вдох. В памяти всплывали какие-то образы из сна: пурга, чей-то внезапный, словно взорвавшаяся мина, крик, ощущение холода в пальцах, будто она сжимала снег. Голос похож на её собственный. Но зачем ей кричать? Наташа как не силилась — не могла собрать единую картинку. Смутные силуэты, кажется, двух женщин, снова снег, какое-то зеркало. У Хелависы начала болеть голова, и О’Шей сдавила пальцами переносицу. Она к снам относилась трепетно, любила по ним путешествовать, приносила оттуда идеи и образы для песен, но эти сны, которые мучают её уже неделю, удовольствия не доставляли. А ещё Наташа терпеть не могла, когда не получалось в чём-то разобраться. Ещё и песня эта в голове крутится. Что-то там про Дон было. Снова не получается полностью собрать. Хелависа тихо рыкнула — подстава, а не подсознание.
Наташу отвлёк звонок телефона. Она зачем-то понадобилась их барабанщику.
— Да, Фрол, — устало выдохнув, ответила Наташа. Она не выспалась и уже устала. И весь выходной точно не хотела тратить на игры разума.
— Привет, Наташ, я насчёт аранжировки. Я пришлю тебе запись, послушаешь? Мы тут с парнями придумали немного.
— Да, Дим, хорошо. У тебя всё? Я вообще не в настроении общаться, прости.
— Всё, отключаюсь, — в голосе Фролова послышалась улыбка.
— Погоди! — быстро выкрикнула О’Шей. Хелависа сама от себя не ожидала такой прыти. — Слушай. Странный вопрос, но ты не помнишь каких-нибудь песен, где упоминался бы Дон? Я вроде тонну их знала, а сейчас ни одной вспомнить не могу.
Фролов на том конце удивлённо хмыкнул и задумался.
— Да их много, в общем-то. Мне кажется, в половине казачьих песен кто-нибудь рядом с Доном что-то делал. А ещё что-то помнишь из песни?
— Нет, — Хелависа поморщилась — голова начинала болеть ещё сильнее. И вместо крови в сердце циркулировала тревога. Наташе словно нужно было куда-то бежать, что-то делать
— Тогда прости, Наташ, не помогу. Это тебе кто-то типа Пелагеи нужен. Ты, кстати, слышала, что с ней?
— Да. Жаль, конечно, но мне не до неё. Ладно, Фрол…
— Слушай! Кстати! Она ж пела эту, как её… Не для тебя. Ну или не для меня, как она там. Там строчка есть “не для тебя Дон разольётся”.
Когда Фролов договорил, голова у Наташи словно начала раскалываться на несколько частей. Перед глазами замелькали наконец-то собранные воедино картинки. Наташа вспомнила и песню, и уставшую Ладу, и крик, который раздался в мертвенной ночной тишине. Крик Мары. Её собственный. О’Шей, судорожно хватая воздух, вцепилась в телефон, набирая в поисковике название песни. Ей просто нужно убедиться. Ну не может же это быть правдой. Когда из динамиков полился голос Пелагеи, Наташа с трудом сглотнула. Тот же голос. Лада. Выходит, Хелависе нужно… к Пелагее?
— Охренеть, — выдохнула О’Шей.
***
Когда Изосимова по телевизору услышала новость о коме Пелагеи Хановой, сердце и недавно повреждённая нога неприятно заныли. — Не просто так всё это, надо бы проверить, что там в мире духов по этому поводу говорят. Нечисто это, не может девица просто так не проснуться, тем более такая девица, — проговорила себе под нос Ангелина да пошла собирать по дому всё необходимое для ритуала: любимый рабочий серп, травы полевые да свечи жжëные. Изосимова даже выходить из дома не стала, лишь открыла окошко на кухне, впустив свежий воздух. Пламя свечи колебалось, травы чадили, дым поднимался, а за ним вставали духи. Они и поведали Ангелина, что душа Пелагеи, если сказать точнее — дух Лады, скитается сейчас по пустыням и лесам, что между миром живых и миром мёртвых, потому что не смогла Лада без своей любушки, без своей Мары жить, и теперь Пелагее остаётся только ждать. Ждать первого шага от Мары. — А кто же Мара-то? — постучала серпом по столу Изосимова, требуя ответа. — Ищи Рождественскую звезду, лишь она приведёт к свету, — шепнули духи. — И где мне искать эту негодную Наташку? — взъерепенилась Ангелина. — А ты найди белую кошку в чьей-нибудь колыбельке и назови этим именем, — смеялись духи. Изосимова терпеть такое не стала и накрыла свой импровизированный костёр кастрюлей, лишая воздуха. Весь день шёл кубарем. Силы сегодня насмехались над Ангелиной. Ладно, значит таков жребий, — подумала Изосимова и включила рандомный плейлист на телефоне. Из динамиков полились потоки звуков, а вслед за ними: “Обернусь я белой кошкой да залезу в колыбель я к тебе, мой милый крошка, буду я твой менестрель”. Изосимову будто прошибло током. Хелависа… Наталья О’шей… Вот кто Мара. “Повезло” же Пелагее с избранницей, ничего не скажешь. Где теперь эту полоумную искать, она ж скрывается, как эти… как их… ниндзя. Ангелина подумала пару минут, а после решила — сидеть нечего, нужно действовать. Телефон сразу оказался в руках, а нужный номер нашёлся почти сразу: — Алло, Верочка, здравствуй! У меня есть к тебе одна небольшая просьба… А дальше оставалось только ждать. Сотникова положила трубку и ещё несколько секунд удивлённо смотрела на телефон. Ей сейчас не привиделось? Изосимова хотела, чтобы она нашла телефон Хелависы? Вера меньше бы удивилась, если бы Ангелина её на кладбище куда-нибудь в… Припять позвала, честное слово. Но отказать в помощи не могла. У них с Изосимовой сложились весьма своеобразные отношения. Они друг другу определённо нравились, Вера Ангелину поддерживала во всех проектах и совершенно глупо, по-бабски ревновала к Череватому. Особенно после второго Реванша. А Ангелина… А Ангелина звонила иногда просто поболтать, защиты всё на неё какие-то ставила, обнимала со всей страстью. А тогда, на финале Реванша, они чуть было не поцеловались в гримёрке Изосимовой. И Вера это “чуть” нежно в себе хранила. Но дальше заходить не решалась — томиться в ожидании иногда тоже приятно. Вера вынырнула из своих воспоминаний и в задумчивости накрутила рыжую прядь на палец. Хелависа, значит. Сотникова долго и упорно вспоминала, где слышала хоть что-то об О’Шей, потому что прямых выходов на музыкантов у неё не было. И неожиданно вспомнила, что Хелависа участвовала в рок-опере. А узнала она об этом от одного коллеги из театра. Сотникова с полчаса обзванивала знакомых. Позвонила тому коллеге, но он, оказывается, просто приходил послушать. Зато передал контакт своего знакомого. Тот — своего. И так Вера вышла на декоратора из их театра, он для той рок-оперы тоже готовил сцену. Декоратор в свою очередь дал контакты звукорежиссёра. И Вера, уже втянутая в азарт переговоров, включила всё своё обаяние. Наплела что-то про желание сотрудничать с Хелависой в новом спектакле, мол, так нужен человек из мира фолка, так нужны сказки. Пообещала проходки звукорежиссёру и всей его семье. Мужчина от неожиданности и женского обаяния сдался быстро — отправил телефон. Вера, глядя на незнакомые цифры, довольно улыбнулась. И набрала уже давно знакомый номер. — Отправила телефон. С тебя причитается, Изосимова. Ангелина довольно ухмыльнулась и отправила Верочке смайлик с поцелуем и сердечком. Когда-нибудь они перешагнут эту грань дружбы, а сейчас нужно думать о деле. Ни капли не сомневаясь, Изосимова набрала номер и приложила телефон к уху. И лишь в трубке послышалось живое “Слушаю”, Ангелина выпалила: — Здравствуйте, Наталья, а вы девоньку свою спасти не хотите? На том конце трубки воцарилась мёртвая тишина. Ангелина продолжила: — Так мы Полю вашу спасать собираемся? О’Шей медленно моргнула, отняла телефон от уха и посмотрела на номер. Понятнее ничего не стало. Голос в трубке был ей совершенно незнаком, но звучал так, словно спорить с его обладательницей не стоит. И женщина говорила так уверенно, что Наташа засомневалась: может, она пропустила наличие в своей жизни какой-то Поли? — Какую девоньку? Какую Полю? Какую “свою”? Вы кто вообще? — сыпала Хелависа вопросами, раздражаясь от непонимания. — Яга я, — цыкнула Ангелина. — Ладу твою, говорю, из междумирья мы вытаскивать будем, или прикажешь Пелагее до старости в коме лежать? Наташа поперхнулась чаем, который заварила, чтобы голова перестала болеть. Во всяком случае, производители обещали какой-то успокаивающий сбор. Но, видимо, чаем тут не обойдётся. — Я слышала что-то про индуцированный бред. Но мы с вами до этой минуты знакомы не были, значит, вряд ли вы от меня нахватались. Вас саму по себе вштырило, да? — Наташа отставила чашку и сделала несколько глубоких вдохов. Она бы уже бросила трубку, но… незнакомка откуда-то знает про Ладу. — Если вы Яга, то я Кащей. У меня даже песня соответствующая есть. А Пелагею пусть врачи из комы вытаскивают. Мне просто приснилась какая-то ерунда. Мне теперь бежать из-за этого куда-то надо, что ли? — А приснилось тебе, что ты — богиня смерти Мара, а она — Лада, богиня жизни и весны. А ещё история про юношу в междумирье приснилась. И то, как Лада на груди у тебя плакала. И сердце у тебя тянет, потому что всё сон, а не потому что ваши с Ладой души полюбили друг друга, да? — Ангелина выдохнула. — Меня зовут Ангелина Изосимова, я — колдовка, и это именно я была Ягой в твоих беспокойных снах. А теперь скажи мне, люба моя, что делать мы будем? Отпираться, али спасать ту, что судьбой тебе предназначена? — назидательный тон Изосимовой был предельно серьёзным. Со смертью Ангелина играть не любила, а тут, гляди-ка, помогать ей приходится, а она ещё и артачится… Хелависа закрыла глаза и упёрлась лбом в колени. Она сходит с ума. Эта Ангелина Изосимова — тоже. Посмотрите на неё, колдовка она. Нет, Наташа не отрицала, что магия в мире существует, но… но не с ней и не сейчас же, чёрт возьми! Но пока Ангелина перечисляла всё, что Наташа видела в своих снах, сердце застучало быстрее, закололо, забилось о рёбра, будто хотело вырваться и отправиться… к Ладе. Хелависа в судьбу никогда не верила, незнакомцам по телефону — тоже. Да только никаких других объяснений не было. — Хорошо. Я не знаю, что происходит, но я приеду. Просто надоело с ума сходить в одиночестве. Наташа сама не ожидала, что начнёт собираться в такой спешке. Изосимова скинула ей адрес… в долбанном Питере! День превращался в сон шизофреника, а Наташа — в его главную героиню. Но она купила билет на Сапсан, покидала в сумку какие-то вещи, даже толком не глядя, и вылетела из дома.***
Питер встретил её дождём. Зима в этом году и так ни к чёрту, а в Петербурге ещё и сплошная вода кругом. Бери и топись в любом удобном месте. О’Шей устала от мыслей, головной боли и беспрерывной тянущей тоски в сердце. Ощущение было такое, словно мышцу кто-то медленно сжимает железными тисками. На город уже опустился вечер, дождь разбуянился совсем, превращаясь в почти ливень, когда Наташа доехала на такси до нужного дома. Поднялась на этаж, трижды перепроверив, туда ли она пришла. Как выглядит колдовка О’Шей не знала, а поэтому нужно было быть очень внимательной. Она представила, как изменилось бы лицо какой-нибудь совершенно случайной женщины, когда Хелависа принялась бы ей рассказывать, что приехала спасать Ладу. Наконец, удостоверившись в правильности этажа и квартиры, Наташа стиснула зубы и постучала. Ангелина встретила женщину насмешливой улыбкой и ароматом свежесваренного супа из квартиры: — Здравия! Ну проходи, звезда Рождественская, коль не шутишь. Будем спасать жизнь твою, что заблудилась где-то на полпути к Нави. Изосимова пропустила Наташу в квартиру, проводила до кухни и налила супа. А на все возражения по-бабаëжкиному цыкнула: — Сначала тело, потом — дух. А иначе ещё и тебя оттуда тянуть придётся, — сказала Ангелина и поставила на стол две большие кружки ароматного чая, — пущай остывает. Наташа спорить не решилась. Да и сил совсем не было, а суп пах слишком вкусно. Но язык за зубами держать всё равно не планировала. — А потом в бане меня парить будешь? — О’Шей “выкать” больше не стала. У них тут дрим-тим по спасению девушки из сна, к чему формальности. — Я больше по кельтской мифологии, но русскую тоже знаю. Суп, кстати, из мухоморов, я надеюсь? Иначе у меня нет другого объяснения для всей этой сказочной чепухи. Наташа всё рассматривала Ангелину. Красивая, статная, глаза и правда ведьминские какие-то — болотные, затягивающие. Голос глубокий, завораживающий. И, чёрт возьми, прямо как из сна. И словечки эти ещё — “здравия”, “пущай”. Ей лет 300, что ли. А на вид — как самой О’Шей. Да и не Яга вроде совсем — ни горба, ни седых косм. — Рассказывай давай, что ты в моём сне делала. Как меня нашла. Откуда всё это вообще взялось, и с какого хрена я — Мара, а Пелагея — Лада. И что за чертовщина с судьбой. Я вообще замужем, у меня двое детей. У Пелагеи вашей тоже, вроде, дочь имеется. — А ты детей сюда не впутывай, у них судьба своя, а у вас — своя. И ваши ниточки в руках высших сил сплелись так, что мечом не разрубишь. Во сне у тебя я не была, мне духи поведали всё. А вот спасать Ладу ты будешь именно во сне, под моим чутким руководством и неусыпным присмотром, — Ангелинин суровый взгляд прожигал. Ослушаться её ещё никто не решался. Наташа под взглядом чуть сжалась, но сдаваться не собиралась. Она просто так по указке явно спятившей колдовки ничего делать не будет, пусть даже и сама внутри дождаться не может, когда вновь увидит Ладу. Или это Мара дождаться не может. Наташа уже запуталась, кто есть кто и кого в ней больше. А потому вцепилась в чужие суровые глаза своим жёстким взглядом. — Сначала ты мне всё объяснишь, а потом я решу, насколько сильно мы обе спятили. Как так вышло, что мы втроём оказались героинями славянских мифов? Почему мне это всё приснилось? И как я могла полюбить Пелагею, хотя даже не знаю её толком? О’Шей слово “полюбить” сначала произнесла, а только потом поняла. И застыла, растеряв всю жёсткость во взгляде. Тревога и волнение будто услышали команду “можно” и вылетели из сердца, облепили всё тело, зазвенели в каждой мышце. Наташа даже ложку выронила и смотрела теперь на Ангелину растерянно, почти с мольбой хотя бы о каком-нибудь объяснении. — Понимаешь, — вкрадчиво начала Ангелина. — Каждая душа — это ниточка в руках судьбы, но у некоторых ниточек есть двойное волокно, они будто скручены жгутиком. Обычно это люди, которые наделены духовными дарами, те, кто так или иначе соприкасается с жизнью и смертью, с междумирьем; те, кто чувствуют тонкую грань. Я чувствую её в силу своих экстрасенсорных способностей, я буквально стою одной ногой в мире живых, а другой — в мире мёртвых, может быть, именно поэтому судьба избрала для меня роль Бабы Яги. А вы с Пелагеей в своём творчестве, видать, слишком часто с темой судеб человеческих сталкиваетесь да через себя их пропускаете, вот и сделала судьба вас богинями-берегинями: одну — жизни, вторую — смерти. А любовь… Любовь, детка, всегда между жизнью и смертью ходит, приходит всегда неожиданно и уходит так же. Ты не серчай, что приходится в такое поверить, просто нет у твоей, по судьбе твоей, Лады больше помощников. А с Полюшкой в этом мире вы ещё обязательно познакомитесь да полюбитесь. — Ангелина видела, как непросто Наталье принимать всё это за чистую монету, да понимали обе, что выбора нет, а значит, придётся как-то мириться друг с другом да с информацией этой. Наташа с силой потерла пальцами глаза. Они отчего-то заслезились. Хелависе захотелось уйти, захотелось забыть и эти сны, и колдовку, и Ладу. Потому что… потому что стало страшно. Страшно от близости другого мира, от магии, которая стала ощущаться в воздухе, от запаха трав, которым пропитался дом Изосимовой. А ещё один страх Наташа не хотела признавать, но он скручивался в животе тугим узлом. О'Шей стало страшно, что она не сможет спасти Ладу. Не сможет пообщаться с Пелагеей, а значит, не сможет полюбить её. И это отчего-то пугало. В голове зазвучала собственная песня. Когда Наташа писала “а я спряду твою смерть”, она не думала, что в другом мире действительно делает это. — Хорошо, — наконец выдохнула О'Шей. Сжала руку в кулак, впервые пожалев, что из-за арфы не носит длинный маникюр — у неё внутри столько чувств и сомнений, что нужно хоть на что-то отвлечься. — Говори, что делать, Яга. — Ну, слушай, девонька. Нужно будет нам с тобой в духовный мир опуститься. Я тебя в транс вводить буду, а ты меня внимательно слушай. Ты хоть и Мара, и мир этот, по сути, твой, да только Навь сама по себе живёт, она и тебя сгнобить может, так что будь осторожна. Я всё время рядом буду. Ежели совсем худо будет, иди к Яге, та часть моей души может оказаться мудрее. А сейчас ешь хорошенько — никто не знает, сколько тебе проспать придётся, чтобы девоньку твою из лесов Нави вытащить. Ангелина оставила Наташу сидеть за столом, а сама поплелась в зал готовить всё для усыпления и путешествия по междумирью. Там были травы, свечи и много разного магического инвентаря, название которому знала одна лишь Изосимова, а может и она уже давно забыла, потому запоминать было абсолютно бесполезно. Когда О'Шей закончила с трапезой и осторожной поступью вошла в комнату, Ангелина показала рукой на диван, возле которого стояло кресло-качалка, и скомандовала: “Ложись”. А потом началась настоящая магия: пахло жжёной травой, маслами и плавленым воском, Изосимова очень быстро читала что-то вроде старославянского рэпа. И Наташа легко могла бы посмеяться над этим, если бы не заснула на третьей минуте этого странного действия. Ангелина завершила ритуал и села в кресло, взяв Хелавису за руку, теперь им главное не потерять связь. Всё тот же дворец, обнесённый ледяной стеной. Но смотреть на него удивительно. Потому что теперь смотрят на него одновременно и Мара, и Наташа. И это сводит с ума. Мара точно знает, куда идти, что внутри, смотрит на обрыв, с которого сбросилась Лада, и чувствует, как ледяные щеки горят от ещё невысохших слез. Смерть оплакивала жизнь. А Наташа в растерянности, она всё пытается уложить в голове свою реальность и этот мир и путается, теряя границу между собой и Марой. Не даёт окончательно потеряться только знание, что за ней присматривают. Наташа чувствует, как больно жжёт в груди, как смешиваются внутри ярость, ужас и невыносимая горечь потери. Вот что чувствовала Мара, поняв, что Лада сбросилась с обрыва. Мара подносит руку к лицу и сжимает переносицу совершенно Наташиным жестом. — Яга? Ты здесь? Что мне делать? — голос охрип, но в тишине звучит неожиданно громко. Словно всё пространство замерло, пораженное последним полётом Лады. Из тишины, будто из ниоткуда слышится хриплый и глубокий женский, почти старушечий, голос Яги: — Мара, вспомни, в каких пустынях обретаются потерянные души. Вспомни, где блуждал тот парняга, о котором Ладушка наша справлялась. Туда тебе нужно, милая. Ты не бойся, души заблудшие бессловесны и беззлобны. Отыщи среди этих полутëмных свою светлую душеньку. Да смотри, не ошибись, а то уж больно они путать любят, — голос Яги смолк и исчез в холодном тумане. И Мара идёт. Идёт в яростной решимости отыскать Ладу, чего бы ей это ни стоило. Мара с Навью связь держит, но и сама туда соваться никогда не решалась до этого момента. А сейчас — ни страха, ни сомнений. Глаза горят магическим огнём, Мара сейчас сама скорее на нечисть похожа, чем на справедливую богиню. За ней тянется ледяной след, деревья покрываются инеем, вьюга набирает обороты, и люди, забредшие глубоко в лес, бегут, озираясь. Мара счёт времени потеряла, поэтому не знает, сколько времени прошло, прежде чем она дошла до избушки Яги. Старуха стоит во дворе, в седых космах — чёрные пряди. И глаза знакомые. Знакомые уже Наташе. Следят за ней, обеспокоенные, суровые. Яга подходит и вручает Маре светящийся череп на длинном древке. Мара сжимает ладонь так крепко, что её с факелом теперь не разъединить. Кивает головой и проходит дальше, слыша за спиной неразборчивое бормотание — Яга начитывает что-то, смотрит вслед. И смотреть будет, пока не увидит, как Мара возвратится обратно. У Калинового моста Мара останавливается. За ним — непроглядная темнота. Череп начинает светиться сильнее, в глазницах его — зелёный огонь. Горыныч на мосту скалится тремя пастями, раздувает ноздри, лишает зрения едким дымом. Но Мару признаёт и пускает её дальше. Глаза слезятся, мертвенный холод почти парализует даже богиню смерти. Мара сходит с моста и чувствует, как ноги вязнут в болоте. Её шаги — единственные звуки. В темноте снуют тени, разбегаются от огня. Свет от черепа помогает разглядеть могучие деревья, совершенно высохшие, почерневшие. Души следуют за Марой по пятам, удивлённые её присутствием. Узнали. Мара дрожит, замерзая, но идёт дальше. Ноги по щиколотки в болоте, всматриваться в темноту уже больно. Вдруг справа среди деревьев появляется жидкий серый просвет. Мара идёт туда, спотыкается, чудом не падает в болото всем телом. Опирается на древко, сжимает зубы, призывает все свои силы. Под ногами появляется снежный наст — он не прочный, но помогает перевести дух. Мара выходит на окраину леса. Навь — серая, мутная, словно отражение в жестяной посудине. Тени облепляют Мару со всех сторон и начинают кружиться, сбивая с толку, путая мысли. Она поворачивает голову то в одну сторону, то в другую, силясь разглядеть что-то за полутемными душами. И вдруг видит светлый, яркий всполох. Сердце болезненным толчком рвётся вперёд. Мара бросается в ту сторону, но всполох исчезает. И возникает снова совсем в другом месте. До ушей доносится слабый голос, который Мара ни с чем не спутает — Лада её зовёт. Вот только отзвуки раздаются со всех сторон. Путают, поганцы, сбивают с пути. — Яга, — кричит Мара, срывая голос. Ей впервые страшно. — Помоги. Совсем заморочили. И снова сверху, как сквозь толщу воды, пробивается уже знакомый Маре голос Яги, который после грандиозного “Чуфыыыырь” тяжело вздохнул, дунул, и начал начитывать: — О Пресветлая Лада, очисти и защити чадо сие Марену, от всякие беды, от напасти и внезапные смерти, От зла да лиха, от порч да проклятий, ритуалов заклятий, что со злом да во зло, на горе да на беду, нищету, маету, тоску да урочество, хворь, одиночество, что кругом ходить заставляет, силы сосет, да воли лишает. Уйди, уйди проклятье. И среди сотен серых душëнок вдруг показалась совсем светленькая, будто сияющая изнутри. Лада. Да только замёрзшая вся, инеем покрывшаяся, и совсем не реагирует ни на что, лишь тихонько, словно во сне стонет: “Мара, Марушка, Мара”. Мара её наконец-то видит и бросается к ней из последних сил. Прорывается сквозь вихрь душ, не замечая, как по щекам снова бегут слезы. Падает перед Ладой на колени, касается холодного лица ладонями. Впервые жалеет, что сама ледяная, что согреть не может. — Я здесь, Лада, я здесь, — а шёпот у Мары горячий, лихорадочный почти. И сердце внутри с ума сходит. — Здесь. Очнись, миленькая, ты только очнись. Но Лада не просыпается. Так долго она уже в Нави, что совсем голоса живых не слышит. Мара быстро, хаотично целует щеки, лоб, дышит в посиневшие губы, но смерть дыханием никого не может возвратить. Изнутри всё вымораживает отчаяние, ещё чуть-чуть — и Мара сдастся, замёрзнет рядом с Ладой. И вдруг откуда ни возьмись по телу волна проходит, магия начинает вихриться. И в голове у Мары мелодия появляется. Арфа. А после ее-не её голосом звучит песня. Это Наташа свои силы отдает, а сама всё глубже в сон проваливается.Превращенье жизни в нежизнь
Во вращенье рдеющих спиц,
Раскаленный блеск из-под ресниц;
Ты разлейся в смерть кипящей смолой,
Разлетись сотней пепла лепестков,
В руки мне упали звездой,
Ты мой, теперь ты мой во веки веков!
Голос всё настойчивее, набирает силу, и Мара призывает всю магию. Глаза разгораются ярче, череп пылает уже весь. Тени разбегаются в разные стороны, а прямо перед Марой появляется прочная ледяная дорога, от них с Ладой до самого Калинового моста. Смерть хватает жизнь на руки и твёрдо ступает, не оборачиваясь и ни на что не глядя. Мара Ладу на руках несёт через весь Калинов мост, до избушки Яги. А там опускает девушку-весну бережно на мягкую траву, а после падает как подкошенная под ноги старухи. Яга Мару по волосам гладит, ласково треплет кудри смоляные: — Всё, девонька, справилась ты, справилась, Марочка, теперь всё зависит от того, насколько её любовь к тебе сильна. Она почувствовать должна, что ты рядом. И Мара, будто завороженная, кладёт свою голову на грудь Ладе и прислушивается к дыханию, старается его найти, нащупать ниточку. А Лада, будто чувствует, будто слышит дыхание любви рядом. Грудь наполняется жизнью, а веки тихонько подрагивают. Лада открывает глаза, наполненные воды, и горячие слëзы катятся по щекам, рождая на холодной траве цветочки подснежников. — Мара, Марочка, — слабым голосом позвала Лада. Мара впервые улыбается так ярко, что могла бы сама с солнцем соперничать. Цветы Лады растут на траве, которую Мара всю инеем покрыла, и ни одна из сил другую не уничтожает. Смерть хочет жизни такую трёпку задать за то, что та себя птицей возомнила и полетать решила, но не сейчас. Сейчас Мара наконец-то Ладу целует. И губы у смерти совсем не ледяные.***
Хелависа из сна выныривает резко и растерянно озирается вокруг. Миры в голове всё ещё смешаны, и О’Шей требуется время, чтобы разглядеть в фигуре, склонённой над ней, не Ягу, а Изосимову, увидеть на тумбочке телевизор и вспомнить, что она в Питере, а не в лесу у избушки. У Наташи всё лицо от слёз мокрое, а сил нет даже на то, чтобы стереть их с лица дрожащей рукой. Но она смотрит на Ангелину внимательно и хрипло спрашивает то, что волнует её больше всего: — Получилось? Пелагея очнулась? — Только что из комы вышла, — едва слышно отвечает уставшим голосом Изосимова. — Все каналы только об этом и трубят. Знали бы они, какой ценою… — Ангелина потрогала Наташин лоб. Вроде, не горит, значит, всё нормально получилось, без последствий. — Теперь главное, чтобы Ладушка твоя тебя признала, но это уж вы как-нибудь сами, без меня. Колдовка, хромая, прошла в кухню. “Видно, одна нога всё же костяная,“ — подумала Хелависа.***
В больничной палате было как-то слишком светло. Очнувшись здесь, среди пищащих приборов и десятка врачей, Поля несколько минут пыталась сосредоточиться на происходящем. Ей казалось, что она спала, а во сне видела красивую сказку о любви двух богинь, что вершат человеческие судьбы. Но мельтешение персонала и светло-голубые стены говорили о том, что она явно не спала. Горло саднило от трубок, что обеспечивали дыхание, голова катастрофически раскалывалась, как при падении с высоты, а сердце рвалось куда-то в даль… — Добро пожаловать в реальность, — произнёс седой мужчина в медицинском халате. — Вы помните, кто вы? Поля осторожно кивнула и спросила: — А что со мной случилось? — голос не слушался и нещадно хрипел. А у неё ведь концерты. — Вы были в коме почти неделю, мы так и не смогли выяснить причину. Слава богу, вы очнулись, вся страна переживала. А теперь отдыхайте, набирайтесь сил. Посетители будут с четырёх часов, — он учтиво улыбнулся и вышел из палаты. А Пелагея так и осталась лежать и маяться с неуëмным сердцем. Наташа после того, как вышла от Изосимовой, хотела рвануть в больницу к Хановой сразу. Остановило только то, что она знать не знала, где Пелагея лежит, да и сама на ногах едва держалась. О’Шей вернулась в Москву и почти сутки проспала. Перегруженный мозг даже сновидений не выдавал и не реагировал на звонящий телефон — Хелавису потеряли и ребята из группы, и дочери. Наташа потом долго придумывала, где пропадала полтора дня, и не была уверена, что получилось хорошо. Но её это волновало мало. Больше всего ей хотелось выяснить, где Пелагея. И О’Шей подняла на уши половину знакомых из фолковой тусовки, но адрес больницы достала. И вот теперь стояла за дверью палаты, придирчиво осматривая букет ромашек. Душа мелко дрожала от волнения. Наташа сделала глубокий вдох и шагнула в палату. Слава богу, других посетителей у Пелагеи сейчас не было. Хелависа смотрела на бледную и уставшую на вид девушку и не могла сдержать улыбку. — Ну привет болящим. Выспалась? — Наташа прошла к кровати и положила на тумбочку, стоящую рядом, букет. Поля от такого приветствия попыталась привстать на кровати, но руки были ещё слабы и Ханова упала на белую простынь и удивлённо смотрела на женщину: — Наташа, а что вы здесь делаете? — выговорила девушка. Она действительно не понимала, что в её палате делает сама Хелависа. — А за ромашки спасибо, мои любимые… — слабо улыбнулась Пелагея. — Видишь ли, у меня к тебе важное дело, — Наташа села на край кровати. Судя по удивлённому взгляду и обращению на “вы”, Поля ничего не помнила. А О’Шей отчего-то страшно развеселилась, и не могла отказать себе в удовольствии понаблюдать за реакцией Пелагеи, а потому решила пойти ва-банк. — Я с предложением. Как ты смотришь на то, чтобы жить вместе? Поля посмотрела на Хелавису, как на дуру: — Жить? Вместе? Наташ, вы точно головой нигде не ударялись? — взгляд стал обеспокоенным. Пелагея искренне не понимала, почему солистка группы Мельница предлагает ей жить вместе. В конце концов, они ведь не Лада с Марой из её сна, чтобы жить долго и счастливо. При воспоминании о сне сердце больно заныло. — Может и ударилась, когда в траву падала, — Хелависа рассмеялась. Она это лицо Пелагеи запомнит на всю жизнь. Очень захотелось изумлённую девушку сфотографировать, но Наташа справедливо рассудила, что тогда Ханова её точно из палаты выгонит. — Ладно, давай по-другому попробуем. У тебя сейчас, считай, эксклюзив будет. Я кому попало наедине не пою. Наташа подмигнула и тихо запела, медленно наклоняясь к лицу Пелагеи. — Ты мой, теперь ты мой во веки веков, — О’Шей последнюю строчку почти прошептала, оказываясь совсем близко к чужим губам. — Точнее, моя. Моя Лада. Сердце Пелагеи застучало где-то в висках, а из глаз брызнули капли горячей весенней росы. Но губы всё же нашли пристанище на чужих, но таких родных и напористых, губах. — Мара. Марочка моя, — шептала Поля сквозь слëзы. — Я знала, что это не сон. Ты есть. Ты настоящая… Хелависа смеялась и целовала-целовала-целовала, не в силах остановиться. Но вспомнила ещё об одной очень важной вещи, а потому усилием воли оторвалась от губ Поли, посмотрела ей в глаза и… больно ткнула под рёбра. — Ты, Ханова, вроде умная женщина, а решения принимаешь иногда идиотские. В следующий раз я тебя в Нави оставлю, если тебе полетать захочется. — Я… — неуверенно начала Пелагея. — Я боялась, что больше тебя не увижу. А без тебя мне жизни не было… — зелёные глаза встретились с синими. — А следующего раза не будет. Ты ведь меня не бросишь? — Боялась она, — проворчала Хелависа. — Тебя от жестокой расправы спасает только то, что ты из комы недавно вышла. Но я отомщу. И не для того я тебя мимо Горыныча на руках несла, чтобы потом бросить. Будешь терпеть мой скверный характер. Наташа нагло улеглась рядом, заставив Пелагею подвинуться, и обняла девушку, укладывая себе на плечо. — Надо бы кое-кому доказательство отправить, что мы обе живы-здоровы. И я пока тебя не довела до нервного срыва, — Наташа достала телефон, поцеловала Полю в лоб и сделала фотографию. Снимок тут же улетел контакту “Яга”. — А кто это? — тихонько спросила Пелагея. — Не поверишь — Яга. Та, которая Баба. В нашей реальности она умела маскируется под женщину по имени Ангелина Изосимова. — А нога у неё костяная? А с духами она общаться умеет? — засыпала вопросами Ханова. — Ощущение, что тебе пять, Поль. Я подумаю ещё, надо ли с тобой жить, а то ведь закидаешь вопросами. Хорошо хоть, что не спрашиваешь, почему небо голубое, — Наташа усмехнулась и щёлкнула Пелагею по носу. — С духами вроде как общается, но я всё ещё не решила: она поехавшая или нет. А нога… Ты только никому не говори, — Хелависа понизила голос, — но мне кажется, что да. Пелагея заливисто рассмеялась. И не важно, правда ли, что Изосимова общается с другим миром, костяная ли у неё нога, и знает ли она всё на свете. Главное, что она помогла двум потерянным душам обрести друг друга и продолжить плести нити своих судеб, сматывая их в один общий клубок.***
Ангелина сообщение заметила только в ночи и тихонько рассмеялась, глядя на фотографию. Оставалось только надеяться, что эти двое друг с другом уживутся и в реальном мире. А у Изосимовой есть дела поважнее. Ангелина повернулась на бок и поцеловала обнажённое плечо лежащей рядом женщины, отодвинув в сторону мягкие рыжие пряди.
