Бухта летних гроз

Пред тобою мир необозримый!

Мореходу не объехать свет;

Но на всей земле неизмеримой

Десяти счастливцам места нет.

Ф. Шиллер

***

      В следующее воскресенье в усадьбу прибыл гость. Вопреки всем сделанным приготовлениям и тому, что все были извещены о приезде, Константин Никитич появился в доме с внезапностью и быстротой ночного, щекочущего сквозняка, прорвавшегося в нагретую комнату через неплотно прикрытую дверь. Быть может, учащиеся университета не видели для себя допустимым иной способ. Савва встретился с Константином первым — непреднамеренно, так случилось. Стоял жаркий, звонкий от кузнечиков вечер, небо убралось неброским по мерилам здешних мест закатом; Савва сидел на веранде и читал, когда невдалеке послышались приближающийся, нарастающий топот копыт и громкий скрип рессор. К началу аллеи подъехали дрожки, с них слез человек в запылённом, расстегнутом на половину пуговиц синем мундире и со смятым картузом в руке, которой он и махнул вознице на прощание, когда стащил чемодан. Молодой человек направился к дому, и Савва уже не мог ошибиться: это-то и был тот, кого они ждали. Савва встал навстречу. Когда расстояние между ними сократилось до надлежащего, он, напустив бодрячества и прочистив горло, поприветствовал студента чуждым ему грудным голосом.        — Здравствуйте, здравствуйте, — сказал Константин, без улыбки пожимая руку Саввы и глядя то по сторонам, то за его спину, будто ища чего-то или кого-то. — Хозяйка-то где? Хотел отрекомендоваться ей по всей форме. Благодарен ей, что она приютила меня, чес-слово.       — Бабушка изволит отдыхать, она спустится через четверть часа. Не хотите ли отужинать? — Савва смешался, когда глаза Константина всё-таки остановились на нём после блуждания. В них мелькнуло выражение, какое возникает после прощупывания позвоночника и до диагностирования искривления.       — Как звать, граф? Запамятовал.       — Савва.       — А по отцу?        — Андреевич.       — Савва Андреевич, значит. Гимназист? Очень рад. Нас можно просто Константин.       Под правым глазом Константина сильно проступали вены. Зубы чуть скруглялись на резцах.       — Очень, очень рад, — выговорил Савва, невольно подражая. Он медленно возвращал себе прежнюю стеснительную манеру.       — Альбиция ленкоранская у вас тут растёт, смотрю.       — Как вы сказали?       — По-народному будет это, значится, шёлковая акация. Розовыми метёлочками такими цветёт — неужто не примечали этакое чудо? У нас-то в ботанике отец сведущ, вот и щеголяем, как придётся, бесполезными знаниями.       — Почему же бесполезными? Мне это было интересно.       — Интерес интересом, а был бы толк. Ужинать я согласен, если не в одиночестве, если ваше сиятельство устроит моё общество, — проговорил Константин. Савва грешным делом заключил, что сказано это было лишь из вежливости и что, как и предположила бабушка, никто этому человеку не нужен. Не успел он вымолвить что-нибудь в ответ, как Константин своевольно прошёл вперёд него в дом и осведомился через плечо: — Где я могу прибиться?       На его зычный восклик выбежали слуги. Скудную поклажу гостя унесли, сам он увидел отведённую комнату, находящуюся на втором этаже, напротив комнаты Саввы, и спустился вниз к ужину. Графиня уже окончила отдых и сидела на скамейке на веранде в платье цвета фиалкового полумрака со сливочными оборками и в шали; она поприветствовала Константина, ответила на его благодарные излияния с сухой вежливостью и, выпрастывая из-под пледа сморщенную руку, предложила ему её для пожатия — есть такая особенная форма, при которой рука протягивают, как для поцелуя, но её не целуют, а накрывают ладонями и держат несколько мгновений; Константин, по-видимому, сведущ был в этой премудрости. Сам себе в этом не отдавая отчёт, Савва с досадливой неотступностью следовал за Константином всюду тем вечером, но всякую минуту готов был бежать прочь, если бы ему указали на его неравнодушие. В госте чудилась располагающее объединение въедливости и вдохновлённости, хотя обычно подобные натуры скорее приводит людей в недоумение. С Константином было не так, его хотелось спрашивать, чтобы услышать не что, а как он ответит — и какие действия сопроводят его слова. Савва уловил в первую же минуту знакомства, что с приездом этого человека одно лето подошло к концу, а началось совсем другое — долгое и скоротечное, прекрасное и пугающее, но оно-то и обещало ему то, чего ему долго недоставало. Всё закружилось вихрем.       Первым утром Савва не говорил с Константином. За завтраком Константин ел вдоволь и рассказывал о флоре Крыма. Через день Константин уведомил графиню Мякину, что отныне начнёт просыпаться ранёхонько, чтобы прогуляться, и настоял, что слугам суетиться не надо.       Керосиновая лампа под колпаком изрыгала щедрый ком света дольше, и всё же она была чопорней тщедушного, пачкающего манжеты и скатерти, ежесекундно и напрасно жертвующего собой огня на мозолистом стеариновом стержне. Наготу свечи после ластящегося озорства пламенного лепестка покрыли, будто в память о подожжённом фитиле, припухшие под вощёной кожей полые белые вены, на указательном пальце ещё не застыл прозрачный тёплый напёрсток, под верхней балкой оконной рамы тёмный пурпур размывался в смущённый румянец, а над нижней занимался желтовато-пунцовый, как морошка с молоком, рассвет с застуженной кисельной плёнкой из-за предутреннего тумана. Яблони белого налива, каштаны и молодые клёны в саду графини Мякиной стояли, опутанные сонным маревом и укрытые фуляровой просвечивавшей пеленой, и с неподвижной терпеливостью ожидали рождения нового дня; вдали за морем, на противоположном берегу, на скалах, тёмным нефритом выступал лес, который был слишком велик, ярок и могуч, чтобы теряться в дымке, — но и зелёный колосс притих в благоговении перед литургией природы; богохульствовали лишь чёрные дрозды, и их переливчатые трели раздавались среди листвы деревьев усадьбы. Не напитавшийся солнечными лучами южный воздух мягкой прохладой овивал, лаская, лоб, щеки, шею и не скрытую нательной рубашкой часть груди. Савва на коленях, под которые он подложил подушку, стоял подле окна, в задумчивости отдирал воск от пальца и думал, скоро ли его взору явится то, что повторялось уж четыре дня, и он нисколько не трудился над объяснением, почему его бдение заключало в себе важность, — только он знал, что стоит ему придумать весомую причину, как прелесть и едва позволившая к себе притронуться, неприрученная суть прячутся, словно их спугнёт этакая излишняя рассудочность. Пустующий сад оживили шелестящие шаги, в их неторопливости было нечто столь же естественное и крамольное, как и в пении птиц, — несогласующееся и создающее новый порядок, новую музыку. У Саввы занялся от волнения дух, и он слышал только, как бухает его сердце, как всё ближе и ближе становится шорох; он чуть потянулся макушкой вверх, чтобы, с одной стороны, разглядеть Константина, а с другой не выдать себя ненароком.       Константин же между тем, сунув кулаки в карманы, гулял по саду и, легко сгибая стан, рассматривал привлекшее его внимание растение или куст. Он и не подозревал, что за ним наблюдают. Несмотря на зябкость нынешнего утра, он оделся легко, как у него было принято заместо стандартного этикета, — в ситцевую серую блузу, вышитую на ключицах васильковыми крестами и кое-где, особенно на рукавах у самого запястья, выгоревшую на солнце почти до белого; в застёгивающийся на одну сторону, как поддёвка, чесучовый жилет; в летние выправленные брюки, сужавшиеся к голени; в запылённые ботинки. Во всех его повадках присутствовали основательность и законченность. Он не прикасался к листу, лишь бы прикоснуться, — он крепко сжимал его между подушечками пальцев, основательно ощупывая. Он не убирал за ухо волосы, лишь бы убрать, — он повторял зачесывающее действие несколько раз так, что это напоминало нервный тик. Константин ничего и никогда не делал наполовину. Возможно, поэтому-то Савва и не мог не смотреть на него, пока тот находился наедине со своими мыслями и занятиями. Люди возвращают себе врождённые черты, если уверены, что их никто не видит. Сидя на корточках возле куста шиповника, Константин поднял голову. Это произошло столь внезапно, что Савва не успел спрятаться. Константин прищурился и кивнул.       Графиня спустилась к завтраку позже положенного: всю ночь она мучилась от бессонницы. На веранде стол был накрыт белой скатертью. Константин уже съел свои оладьи с растопленным маслом и теперь пил чай — крепкий, без сахара, но со сливками. Он ел мало, но всегда с аппетитом. Чай же, казалось, был ему особенно в радость. Савва катал в ладони маленькое приплюснутое яблоко, держа руки под скатертью.       — Друг мой, что ты? — спросила графиня, поднося затем кофейную чашку ко рту и опуская глаза.       Савва опомнился и надкусил яблоко.       — Граф, хочешь пойти со мной к морю? — спросил у него Константин. — Погода сказочная.       — Хочу… Я буду рад.       — Константин Никитич, я давно вас хотела спросить, — заговорила графиня тем учтивым, глубоким, но настороженно-сдержанным тоном, который она часто применяла к нему, — что же это за история была с вашими студенческими manifestation? Буду с вами откровенна, я в этом ничего не понимаю. За что же вы боролись? Говорят, в Петербурге учинялись беспорядки. Это правда?       — Стачки. Беспорядки — это последствие вмешательства полиции. Никто из изначальных бастующих не желал никому зла. Правда, я сам был болен, когда наши расшумелись. На Дворцовом мосту я в обморок упал, — мои товарищи меня уволокли, пока меня не затоптали (благодарю их за это каждый день). Так что мой вклад в общее дело невелик. Да и не вполне я разделяю взгляды остальных. А насчёт того, за что мы боролись, — мы не скрытничаем. За свободу.       — За свободу? Какого же рода свободы вам не хватило?       — Всё началось с ограничений физической свободы. Но куда страшней, что они показали своё презрение к нам как к классу. Для них студенты всё равно что назойливые насекомые. Но у некоторых из студентов есть «жало».       — Но вы же сказали, что не были солидарны с ними! Так зачем же… — От недоумения графиня недоговорила.       — Я не мог не пойти. Если бы мне были непонятны мотивы их поступка, я бы мог отказаться, сослаться на болезнь, — что угодно мог выдумать. Но я всё понимал. Между страстно неправыми и жестоко неправыми, я всегда предпочту первых.       — Мы с вами никогда друг друга не поймём. Однако я уважаю вашу твёрдость. Благодарю вас, что попытались меня просветить.       — Всегда к вашим услугам. — Константин по-доброму улыбнулся. Он отложил салфетку и встал из-за стола. — Благодарствую за трапезу. Савва Андреевич, мы можем собираться.       Насилу Савва убедил бабушку, что сопровождать их не нужно. Графиня не настаивала.       Был девятый час. Небо слепило лазурью, пенистая слюна волны полоскала песок и маленькие разноцветные камешки. Чайки ругались «ай-ай, ай-ай», рея над низкими морскими скалами, выступающими из воды. Одна из птиц пролетела вдоль горизонта, сжимая в клюве добычу. Под одеждой Константин прятал бледное сухое тело. Плечи его безнадёжно сутулились.       — Плаваешь? — спросил он у Саввы, пробуя воду ступнёй.       — Да, и очень хорошо.       — А я вот барахтаюсь кое-как. Я ж на юге второй раз в жизни. А в деревне-то только речка. Там по-другому.       — Я могу научить.       — Вот спасибо. Только уж под твою ответственность.       Когда они зашли в воду по пояс (тело словно разделилось на две независимые друг от друга половины), у Саввы вырвалось:       — Вы нигилист?..       — А что, нигилистов графы топят? — сквозь стучащие от холода зубы пробормотал Константин.       — Простите, это я так. Из интереса.       — Хотите знать, во что я верю? Во всё, что раскапываю в себе. Может статься, где-то там есть и Бог.