Потому что

— Солнышко, подними руки, — Цукишима прошептал это на ухо Хинате. С его щек уже долгое время не сходил румянец, а руки слегка подрагивали от предвкушения. Его глаза уже были закрыты, и теперь он чувствовал, как шелковая лента ложится и на его запястья. — Цуки? — Шое тихо окликнул отстранившегося парня, поворачивая голову на звук. — Тише, — теплый шепот ложится на ухо, и Хината слегка вздрагивает. Он немного не привык к такому, но все равно не испытывает страха. Лишь интерес и возбуждение… — Я рядом. Парень медленно проводит кончиками пальцев по щеке Шое. Легко гладит его, наслаждаясь видом. Он любил чувствовать власть в своих руках. Любил, когда ему подчинялись. Он провел рукой ниже. Пробежался по шее, царапнул соски, покружился около пупка и вернулся обратно к лицу. Осторожно обхватил пальцами чужой подбородок и оставил на губах легкий поцелуй. Он любил Шое. Да, того самого надоедливого, шумного, энергичного сокомандника. Полюбил совершенно случайно, незаметно даже для себя, но, кажется, слишком сильно. Безвозвратно. Безнадежно. Цукишима пробежался ласковым взглядом по любимому телу. Провел невидимые линии между родинками. Его взгляд снова потемнел на старых шрамах. Смягчился на красных щеках и непослушных волосах. Кей наклонился ниже, вдыхая аромат шампуня, провел носом по шее, наслаждаясь запахом самого Хинаты и выбивая из него новый стон легким касанием губ на чувствительной коже. Его губы порхали по всем телу приманки, оставляя легкие, будто касания крыльев бабочки, поцелуи. Он не любил оставлять засосы. Он любил любоваться прозрачной бледностью мраморной кожи. Хината был его личным произведением искусства. Он скользнул губами еще ниже. Сегодня их команда одержала очередную победу. Хотелось порадовать Шое еще больше. Вознести его счастье еще выше. Чтобы после ловить на себе его влюбленные взгляды. Слышать его голос. Чувствовать на себе его руки. Когда это стало так важно?.. Цукишима широко прошелся языком по члену, слыша новый стон и видя, как тонкие пальцы сжались на простыне. — Цукишима, — он пропустил свою фамилию мимо ушей. Взял глубже, плотно сжимая губы, — Кей… Новый стон порвал тишину комнаты. Это волейболист проигнорировать не смог. Он поднялся поцелуями выше. Оставил легкое касание на щеке, минуя губы, и приблизился к уху. — Что случилось, солнышко? — его голос обволакивал Хинату мягким бархатом. То, как с ним говорил Цукишима наедине, нельзя было сравнить с его криками на тренировке. Это будто были разные люди. Но мягкий, глубокий голос Кея, наполненный нежностью, нравился ему наравне с громким и властным криком на тренировке. Он любил Цукишиму не за его слова или действия, но за то, каким он был с ним. За то, что он был с ним. — Я не хочу, чтобы ты брал в рот, — руки Шое беспокойно шарили по чужой спине в поисках тепла. — Я хочу тебя в себе. Чтобы мы снова стали одним целым. — Я понял, солнце, — зубы на мгновение смыкаются на мочке уха. Хината лишён зрения, но он уверен, что увидел улыбку Цукишимы и его взгляд. Он выучил их наизусть. Если бы ему предложили нарисовать Кея с закрытыми глазами, он был уверен, что справится. Да, это будет что-то непропорциональное, лишь отдаленно напоминающее человека. Но передать нежное беспокойство в глазах и наполненную язвительной добротой улыбку он сможет. Потому что морщинки на чужом лице были выучены слишком большое количество раз. Цукишима входил аккуратно, медленно. Двигался глубоко и резко. Он полностью накрывал собой худое тело, чувствуя холодные ладошки у себя на спине. Это была любимая поза Хинаты. Он любил обниматься. И он ненавидел ощущение пустоты около себя. Кей не был тактильным человеком. Но он любил Шое. И он любил чувствовать его любовь в ответ. Поэтому парень обнимал. Не убирал руки. Терпел легкие, игривые укусы в их совместные вечера. Потому что язык любви Шое — касания. Потому что язык любви Цукишимы — терпение.