Джонши нация, как поживаем?

Огонь костра потрескиванием нарушал тишину, сливаясь со стрекотанием неугомонных сверчков. Тепло. Впервые за долгое время они смогли сделать привал и успокоить вечное гудение в налитых свинцом ногах. Кенши не знал, почему бард решил последовать за ним. Да, он определённо скрасил одиночество, но нуждался ли в этом тот, для кого такое состояние было спутником долгие годы? Не понимал. Скорее всего, просто был в новинку факт, что кто-то захочет находиться рядом с человеком вроде него — рыцарь прóклятого рода, неприкаянный, обречённый. Одно лишь его касание может зашипеть горячим клеймом позора на коже вашего драгоценного семейства. Он готов пойти на всё, чтобы добиться заветного очищения и милости короля. Но кто же знал, что в своём пути воин окажется не один. Джонатан — весёлый и жизнерадостный, но будто боящийся остаться наедине с собой, скрывающий истинные причины страха под маской скуки от путешествий в одиночку. "Ну и народ. Никогда не ответят напрямую. Иносказатели, жалящие словами-кинжалами" — подумал Такахаши, бросая взгляд исподлобья на попутчика, повстречавшегося ему две недели назад. Тот, словно заметив оказываемое ему внимание, положил на колени гусли, затягивая песню. Он пел нечасто, больше играл на инструменте, но сегодня, видимо, был в настроении: — Когда-а наш рыцарь вступит в бой Пусть заискрят мечи. Пода-арит он врагам покой, С душою разлучит! Кенши недовольно посмотрел на Джонни, всем видом прося его прекратить, но язвительный бард лишь лукаво улыбнулся, продолжая: — Бредё-от, отважен и силён, По ниточке судьбы. Позор смыть с рода хо-очет он, Оружие добыть! Видя, что замолкать певец не собирается, Кенши выхватил у него лёгкий струнный инструмент. Джонатан был не робкого десятка и по силе рыцарю не уступал, но в боевой подготовке явно проигрывал. Да и где ему — мастеру слова, сладить с закалённой битвами сталью? Попытавшись вернуть гусли силой, Джонни пропустил удар под дых. В ответ он обхватил торс Кенши руками и повалил на землю, но не прошло и минуты, как оказался прижат к земле сам. Рыцарь навис прямо над ним, крепко сжимая запястья. — А ну отдайте! Это моё! — бросил музыкант в лицо товарищу. — А история моя, и я не припомню, чтобы разрешал воспевать её на весь лес, лишний раз заставляя думать о выпавших на мою долю злоключениях! Глаза Джонатана расширились от удивления, в них заплясали насмешливые огоньки: — Я и не думал, что молчаливые рыцари скрывают под металлической бронёй ранимые сердца. — Не все и не всегда. Чаще лишь сухую кожу, покрытую шрамами. — Ваша тоже сухая, милорд? Удивлённый вопросом, Кенши ослабил хватку и почувствовал, как Джонни осторожно провёл пальцами по тыльной стороне руки. — Вы... Решили проверить? — Да, простите, я весьма любопытен. Первый раз нахожусь в странствии с рыцарем. Отчего ж не изучить его? — Хитрые вы люди — барды. "Изýчите" как попало и наплетёте потом в своих балладах невесть что, — проворчал Кенши, спешно поднимаясь на ноги и присаживаясь обратно к костру в полном замешательстве. — Недолюбливаете нас? Чем же так не угодили Вам? — Кто сказал? Наоборот, восхищаюсь и завидую. Вас не сковывает пресловутое чувство долга, гнёт родовых ошибок не преследует. А я чувствую! Ощущаю ржавые оковы на конечностях, натирающие плоть мою при каждом движении до предательских мозолей. И не вздохнуть мне спокойно, покуда не восстановлю доброе имя. — Вы же не хотели думать о своей доле? — спросил Джонатан. — Вынудил. Бард усмехнулся, поднимая гусли из травы, стряхивая с них крупицы сырой земли, а после подошёл к рыцарю со спины, заставив того резко обернуться. — Я не позволяю никому стоять у меня за спиной. Будь осторожен, в следующий раз могу по привычке выхватить меч и ранить. — Тише, милорд, я Вас вероломно ножом не пырну. А теперь представьте на себе оковы, о которых говорили, — Джонни подцепил пальцем струну, натягивая так, чтобы она лопнула с громким звуком, — давайте их разрушим, друг мой. То же проделал и со второй, а после положил руки на плечи раскрасневшегося от смущения Кенши, и тихо проговорил прямо возле уха: — Пошевелите ногами, авось двигаться легче стало. Джонатан отошёл и сел по другую сторону костра. Рыцарь медленно поднял взгляд, наблюдая за ним через пламя. То, как бард мягко менял струны, а затем взял перо, звучно царапая что-то на бумаге, дарило успокоение. Было в музыканте нечто тёплое, похожее на дом, которого у рыцаря никогда не было. Постепенно силуэт спутника начал плыть, растворяясь в огненных языках. Глаза Кенши закрылись и он устроился отдыхать на земле. Джонни улыбнулся, заметив это, а затем с нежностью и горечью взглянул на лист, испещерённый строками, которые, как ему думалось, никогда не напишет в адрес мужчины: Тверда у рыцаря рука, И взором благороден. Но кожа нежная мягка, С ним разум несвободен. И что же предпринять мне нужно, Когда так гадко морок кружит? Будто под брагой пьяный сон Всё будоражит мысли он.