заливай портвейном школу

Антон никогда не понимал, зачем слушать взрослых. В нем жила крепкая убежденность, что уважать кого-то только из-за количества прожитых лет — странно. Антону прощали всю юность. Прощали, когда мама случайно обнаружила в тумбочке склад закончившихся электронных сигарет. Прощали, когда отчим встретил Антона, пьяного в щепки. Прощали, когда Антон пришел домой с коротким розовым ежиком. Бабушка долго причитала из-за утерянной красоты богатых русых кудряшек. — Волосы в розовый? — переступая порог крошечной квартиры со скрипящими половицами, отчим смотрит на довольного Антона в упор. — Красота? — парень складывает руки на груди и смотрит вызывающе. Агрессивно. Знает, что отчим ничего ему не сделает. Не посмеет. — Глупость. И скрывается на кухне, даже не снимая куртку. С неё капает вода, которая ещё совсем недавно была снежинками. На Петербургских улицах метель. Антон сжимает кулаки и подавляет желание ударить ими стену. Просто не хочет, чтобы мама тратила на него бинты, которые сейчас в аптеках почему-то в дефиците. У Антона в дефиците только желание жить. Он, ребёнок уродливой серой многоэтажки, выходит из квартиры, хлопая дверью и пытаясь не крикнуть на прощание что-то язвительное. Родители на выходных уезжают — это единственная мысль, которая Антона греет. Он устроит в квартире вписку, получит возможность наконец отключить дурацкую голову с мыслями, подцепит кого-нибудь одноразового, может, если у этого одноразового не кончится срок годности. Но у Антона иммунитет сильный — в моменте и просрочка кажется неплохой. Очередной школьный день Антон прогуливает, сидя на качеле на детской площадке и сжимая в зубах сигарету, даже не поджигая. Краем глаза он замечает, как мамочки со своими бусинками в розовых шапочках обходят двор стороной, ускоряя шаг и оборачиваясь периодически — лишь бы Антон не поднялся с качели и не пошел за ними. Антону за ними идти нет никакой надобности. Антон хочет пойти за одним конкретным человеком, который, судя по разбитым часам на Антоновой правой руке — он всегда забывает, какая рука для часов правильная, — задерживается на физике. Но Арсений все же появляется в поле зрения и цепляет взглядом Антона, начиная идти к нему. В глазах у парня написано удивление вперемешку с искорками. С чертиками, которые, конечно, радостно начинают плясать кадриль. — Ты что здесь делаешь? — Арсений останавливается у основания качели, облокачиваясь плечом. Пытаясь сохранить дистанцию. — Ты свободен на выхах? — Антон кроссовками тормозит качелю и краем глаза замечает, как черные кроссовки покрываются пылью из-за песка. В носки он тоже, кажется, попадает. Антон недовольно хмурится. — Мне проект нужно писать, сдавать скоро, — Антон почти закатывает глаза. — Приходи в гости. Ребята придут, музыку послушаем. Проект в пятницу напишешь. Шаст поднимется с качели и выкидывает жеваную сигарету в мусорку. Он, конечно, бунтовщик, но о природе заботится. — Не знаю, — Арсений пожимает плечами и взглядом утыкается в пол. — Все ты знаешь. Просто пытаешься сделать вид недотроги. Бывай, — он машет рукой неопределенно и уходит в другую от Арсения сторону. Жаль, что у Антона нет глаз на затылке. Потому что тогда он бы увидел, что Арсений улыбается. Смущенно и искренне. Так, будто его пригласили на вписку, ничего не стесняясь.

***

Арсений чувствует, как в голове пульсирует от битов, которые даже в стенах отдаются. Парню кажется, что сегодняшней ночью он проснется с мигренью. Зато на вписке побывал, правильно? Он Антона ощущает ещё за километр. Кухня у Шаста маленькая, да и вся квартира в целом совсем небольшая, поэтому он с друзьями тусуется в зале, пока Арсений пьет горячий чай на ледяной табуретке — накидку на неё Антон переложил на стул в гостиной. Арсений дискомфорта — удивительно — не ощущает. Он ощущает только опьянение и тепло мартини, которое изнутри его греет всего. Арсений в компанию вливается, но вот она в него вливается не совсем. В него вливается только мерзкое дешевое вино. И стопки водки, которую Антон заботливо разбавил апельсиновым соком специально для Арсения. Остальные глотают водку чистой. И портвейн. Арсений этой ночью очень любит портвейн. Антон входит в кухню, пошатываясь. Арсений пытается понять, правда ли он пьян, или это временное помутнение рассудка. Эйфоричное, знаете. Но, когда Антон подходит к Арсению совсем близко, нарушая мыслимые и немыслимые границы, и прислоняется лбом к Арсеньевскому виску, смешивая их воздух, всё становится на свои места. Арсений внезапно оказывается на слишком осязаемой развилке — сверни направо и друга потеряшь, сверни налево и потеряешь, блин, себя. Но он, кажется, потерять себя не боится, потому что отмирает и поднимает руки, мирно лежавшие до этого на коленках, к чужим плечам. Он Антона приобнимает слегка и замирает, потому что… Просто не знает, что делать в такой ситуации. И потому что пьяный мозг панически хочет найти варианты для тактильных ощущений. Для прикосновений к такому нужному человеку. В школе не учат тому, как вести себя с мальчишкой, в которого ты влюблен с шестого класса. В школе учат решать задачки по математике и писать сочинения, в школе учат не дерзить взрослым, в школе учат не обижать малышей и к четырём прибавлять два. Но ничего правда важного там не говорят. Потому что, видимо, Арсеньевское неумение в коммуникацию — это неважно совсем. Важнее, что аттестат у него будет кроваво-красным, и что ЕГЭ сдаст не он, а оно сдастся перед ним. Но все это в один миг теряет смысл, когда Антон бодается в плечо немного, подходит еще ближе и руками своими длиннющими Арсения обнимает в ответ. Биты продолжают колотить по ушам. Кажется, что совсем скоро они дождутся разъяренных соседей. Или разъяренные соседи дождутся Антоновых родителей. Непонятно, что лучше. — Ты пахнешь весной, — Арсений еле-еле может разобрать, что говорит Антон, потому что алкоголь и слишком громкая музыка превращают голос в бесформенное несвязное нечто. — У тебя зима, у меня запах сирени? — Арсений поднимается с табуретки, чтобы Шаст перестал неудобно гнуться, и обнимает его уже по-нормальному, обвивая за талию и притягивая к себе. Антон руками обхватывает чужую шею в кольцо и губами тычется в чужой висок. Антон кивает — это движение едва можно различить — и подцепляет мизинцем Арсеньевский. — Покурим? — на сленге Антона, Арсений предполагает, что это означает «я покурю, а ты побудешь пассивным курильщиком», но у нетрезвого Арсения планы немного другие. По пути на балкон они встречают парочку целующихся ребят— Антон, проходя мимо них, шлепает парня по бедру, бросая легкое «я знал, что ты не промах, Коля» — и перехватывает Арсеньевский мизинчик покрепче, потому что тот (мизинчик, не Арсений) норовит из чужой хватки выскользнуть. На балконе прохладно, но жить можно, — да и алкоголь, признаться откровенно, их согревает изнутри. Антон поджигает сигарету, предусмотрительно отворачиваясь от Арсения и выдыхая дым в противоположную сторону. Арсений усаживается на подоконник, затылком опирается о стекло позади себя и голову поворачивает к Шасту, его профиль изучая сканирующим взглядом. Ему пьяному сейчас — горы по колено. Антон по колено тоже. И чувства. Чувства Арсению по щиколотки. — В традициях плохого кино мы сейчас должны самозабвенно сосаться? — Арсений сначала не понимает, что этот хриплый голос — Антонов. — Будет достаточно, если ты одолжишь мне электронку, — Арсений старательно игнорирует наличие в одном предложении слов «самозабвенно» и «сосаться». Антон может, Антон такой. Шаст, кажется, хочет возразить, сказать что-то про здоровье и легкие, но у Арсения из легких— только вторые части по истории, и то не факт. Поэтому, перенимая из чужих рук электронку, он пару секунд крутит ее в пальцах глупо, а потом подносит к губам, краем глаза замечая, как Антонов взгляд устремляется именно на них. Арсений обхватывает губами выемку на электронке и тянет из неё дым еле-еле. А потом, почувствовав во рту приторный вкус лесных, кажется, ягод, делает вдох через рот и — ожидаемо — закашливается. Дым выходит изо рта не сексуально совсем, а резко и некрасиво. Внутри легкие жжет и горло дерет бешено. Арсений и не думал, что курить — это настолько неприятно. Он решает эту идею оставить до лучших времен и электронку протягивает Антону назад. — С боевым крещением, получается, — Шаст делает затяжку и убирает электронку в карман широких джинс — в конце концов, у него у самого в пальцах тлеет сигарета, а разрываться ему не хочется. Сегодня Антону хочется горечи. — Так что там про самозабвенное сосаться? Уже через электронку практически поцеловались, получается, — Арсений всякие ориентиры теряет, кажется, а еще теряет ориентацию окончательно, потому что видит, как Антон его взглядом испепеляет и пепел с сигареты стряхивает. — Тебе нужно стать плохим, если со мной быть хочешь, — Шаст эту фразу роняет так же неожиданно, как сообщают о сотке за экзамен. На Арсения слишком стремительно наваливается чувство, что этот экзамен он провалил. — Че, блять? — Арсению кажется, что он трезвеет вот прям в этот момент, потому что в голове — рой вопросов, который после уймы выпитого алкоголя вряд ли бы возник. Но Антон успевает только рот открыть перед тем, как дверь на балкон распахивается и в проём просовывается голова, кажется, Олеси, которая зовет раскладывать карты и проверять совместимость. Арсений совместимость проверять не хочет. Он хочет проверить, не сошел ли с ума Антон. И заодно проверить, есть ли у Арсения хотя бы немного шансов на то, что Антонова фраза была пьяным бредом, а не искренними мыслями, которые Шаст просто не решался озвучить. На небе кто-то рассыпает тысячу звезд.

***

Арсений сходит с ума. Сходит с ума, когда прогуливает первый урок, качаясь во дворе на старых и ржавых качелях. Сходит с ума, когда просит у Леси — старшей сестры — купить ему сигареты. Леся, конечно, говорит, что Арсений глупый и об этом пожалеет. Но Лесе до звания лучшей старшей сестры — как России до Запада, а потому она брата от затеи так и не отговаривает. Арсений продолжает сходить с ума, когда перестает посещать репетиторов и забывает, что там с феодальной войной было. Это, кажется, остаётся в другой, прошлой жизни. Мама хватается за голову. Отец пару раз вручает больные подзатыльники. Арсений в ответ на это красит ногти в черный. Арсения выгоняют из дома. Арсений думает, что никогда не чувствовал себя таким свободным. Арсений думает, что никогда не чувствовал себя настолько глупым. Арсений думает, стоит ли Антон всего этого. Арсений сомневается. Но Арсений сжигает тетради и портфель возле отцовского гаража, закуривает сигарету и заливает её портвейном, который покупает, кстати, сам. Портвейн, оказывается, действует на парня гораздо сильнее мартини или вина, потому что после половины выпитой бутылки он перестает ощущать себя собой. А это, откровенно говоря, самый плохой знак. Но этот плохой знак Арсению ни о чем не говорит — в Арсении говорит лишь потерянная за учебниками юность, которую он наконец находит. Находит её на крыше Антоновой многоэтажки. Просто случайно, бесцельно бродя по городу, выходит на знакомый дом. Часы на руке показывают четыре утра. У Антона в комнате Арсений замечает свет. Просто выцепляет взглядом желтое окошко, которое слишком заманчиво на Арсения пялится. Или это Арсений пялится на него. Вы, 4:08 я на крыше твоего дома Вы, 4:09 я тебя ненавижу Вы, 4:10 шучу На небе разливается розовая краска. Бутылка портвейна пустеет. Старая дверь скрипит, впуская Антона — взъерошенного и испуганного — на балкон. Арсений между указательным и средним пальцем сильнее сжимает сигарету, взгляд от парня отводя. — Ты что здесь делаешь? Вопрос, кажется, врезается в кирпичную стену, так и не достигая адресата. Адресат лишь закатывает глаза и делает глубокую затяжку, пропуская дым до самой диафрагмы. — Арсений! «Опять это длинное имя. Опять нотации. Опять упрекающий взгляд. Опять такой тон, словно мне даже дрочить нельзя. Опять ошейник давит шею», — в голове у Арсения запускается монолог, которому позавидовал бы Чацкий. Парень поднимается, шатаясь слишком очевидно, и голову наконец поднимает, сталкиваясь взглядом с чужим, который, кажется, голубых глаз и ждал. — Что с тобой? — у Антона голос хриплый совсем, у него во внешних уголках реснички слиплись (все-таки спал, видимо), он губы облизывает то и дело, взгляд сфокусировать не может. Арсений просто смотрит на губы. И молчит. — Блять, Арсений! — Антон хватает парня за футболку совсем легкую и встряхивает хорошенько, притягивая к себе ещё ближе словно случайно. Арсений вспоминает те видео, на которых на таймлапсе наполняется бассейн водой. Арсений думает, что сейчас с такой же скоростью внутри у него все заполняется мучительным гневом. Именно этот гнев и руководит им, когда он сжимает уже своими ладонями чужую объемную толстовку и разворачивает Антона к стене, прижимая его к ней всем телом. Антон, наверное, почувствовал бы боль, если бы не был целиком и полностью сконцентрирован на человеке напротив. Он бы, наверное, такому исходу событий даже бы возмутился. Но Антон лишь замирает, разжимая пальцы. У него в глазах тонет паника вперемешку с огнем, а реснички наконец разлепляются. Даже ветер перестает шуметь на фоне. Арсений жалеет, что пропускает рассвет. Арсений колотит по чужой груди кулаками несильно, но ощутимо. Он хочет, чтобы его боль была ощутима. Он эту боль проживает таким изощренным способом. Через другого человека. — Теперь достаточно крутой, чтобы быть с тобой? — у Антона сердце скатывается куда-то в пятки, когда на него выдыхают пьяным воздухом. Антону страшно предполагать, что у Арсения в жизни случилось. Антон хочет повернуть время вспять, чтобы никогда и ни за что не говорить те слова на той злополучной вечеринке. Но Антон — не Бог и даже шансов им стать не имеет. Антон просто стоит на крыше российской многоэтажки, даже не сопротивляясь ударам и не представляя, что делать дальше. Он колеблется между тем, чтобы спросить о том, что случилось, ещё раз, и тем, чтобы встряхнуть парня посильнее. Привести его в чувства. Но выбрать Антон не успевает — его целуют, стукаясь зубами об его собственные, напирают так, что затылок ударяется о кирпичную стену. Антон замирает на секунду — операционная система внутри прогружается медленно в самые нужные моменты, а потом всё же руки кладет на чужую грудь и отталкивает Арсения, вкладывая в руки силу, потому что Арсений, очевидно, отстраняться не хочет. Арсений хочет целоваться и забить болт на проблемы. — Хуйню не твори, — фраза получается брошенной прямо в чужие губы, потому что Арсений подходит снова — чужие руки на собственной груди его не останавливают вовсе. Арсению эти руки — и не чужие вовсе. Он бы с ними мог существовать, отказавшись от собственных конечностей. — Что. Случилось? — он разделяет слова специально, акцентируя рассеянное Арсеньевское внимание хотя бы на миг. Ладонями Антон обвивает чужое (хотя какое оно чужое) лицо и большими пальцами выводит мягкие круги на щеках. Арсений глаза прикрывает, отдаваясь этому прикосновению и шумно выдыхая через нос. Антон глазами гуляет по чужому лицу, а потом решается — притягивает Арсеньевское лицо ближе и губами прижимается к кончику его носа, оставляя на кнопке совсем мимолетное прикосновение. Арсений глаза ошарашенно открывает и на парня смотрит — они близко-близко совсем, Антон замечает, что возле зрачков у Арсения гуляют бесы. — Поговори со мной, — Антон держит чужую голову крепко, чтобы человек не вырвался и не убежал — это всегда было в Арсеньевской привычке. — Что сказали родители? — Сука, — Арсений глаза поднимает вверх, сдерживая, очевидно, не совсем контролируемую истерику, и головой мотает. Антон понимает, что попал, хотя предположение было чистым выстрелом в воздух. — Я идиот, Шаст, — Арсений в глаза не смотрит намеренно, лбом упирается в Антоново плечо и чувствует, как его руки обвивают спину, обнимая и притягивая к себе. — То, что ты стал свободнее, не делает тебя идиотом, — Антон пальцы погружает в чужие волосы и массирует легко-легко кожу головы. Он цвет Арсеньевских ногтей никак не комментирует, но, если честно, немного сходит из-за него (сами думайте, из-за цвета или Арсения) с ума. — Они любят тебя и обязательно примут, потому что ты — их сын, и цвет ногтей или количество баллов за экзамены никак не меняют этого факта. Антону в моменте кажется, что внутри него открывается психологическая поддержка, в которой сидят маленькие тетеньки, отвечающие на звонки и всегда знающие, что сказать. Антон вообще не понимает, откуда в нем появляются все слова, которые он Арсению говорит. — Я просто ощущаю себя сплошным мертвым пятном, которое почему-то продолжает существовать. И это пятно, что самое хуёвое, не знает, хочет ли оно существовать. Арсений достает из кармана Антоновой толстовки пачку сигарет, почти уже открывает, когда чувствует на своих пальцах чужие. Тёплые. — Отдай, — Арсений руку дергает и отступает на пару шагов, выцепляя из пачки сигарету всё-таки и поджигая. Дым неприятно оседает ну гортани. Арсению хочется кашлять так сильно, чтобы выкашлять нахер всё то, что скребет внутри. Парень подходит к ограждению, садясь и свешивая ноги вниз. Кажется, что шнурки на кроссовках в пыли вот-вот развяжутся — обувь полетит вниз. Но вниз летит только пепел и Арсеньевская адекватность, кажется. Рядом опускается Антон, тоже свешивая ноги, а руки перекидывая через ограду. Он совсем ничего не говорит. Просто смотрит на розовые отблески рассвета. Арсений вдыхает глубоко, прогоняя через легкие чистый воздух, а потом выдыхает шумно. Он не знает, что говорить. — Если мертвый внутри, то почему так громко дышишь? — Антон голову поворачивает в сторону и щеку кладет на перекладину. Просто рассматривает чужой профиль — крошечные прыщи, синие впадинки под глазами, кнопку на носу. — Я его уничтожил, тошнотворно хорошего, — у Арсения пальцы не слушаются, потому что он уже третью ночь не спит. Кисть руки трясётся мелко и сигарету роняет. Никотиновая палочка улетает вниз. — Ученик гимназии с обрыва, блять, канул в прошлое. — Хочешь остаться у меня? Не думаю, что тебе стоит идти в школу в таком состоянии, — Антон очень старательно подбирает выражения, потому что чувствует, что рядом пищит бомба замедленного действия: неверное слово — и рванет. — Спасибо, мамуля, за заботу, — Арсений показательно закатывает глаза и скалится, поворачивая голову на парня. Левая часть его освещается солнцем. Красиво. Было бы у Антона что-то во рту — он бы подавился от этой мысли жидкостью. Но у Антона во рту стоит лишь масштабное желание человеку рядом помочь. Хоть как-нибудь. — Просто… — Арсений делает глубокий вдох. Антон понимает, что тот усиленно собирается с мыслями. — Это ради тебя, понимаешь? Ради тебя одного — эти красные мальборо, красное вино. — Арс… — Да что?! — парень взмахивает руками словно бессильно, а потом закрывает ими собственное лицо. Антон не знает, что делать, когда тебе почти признаются в любви. Признаются же? — Я… — Антон не умеет разговаривать. Просто за секунду разучивается выпускать из своего рта любые слова. Поэтому он делает то, что никогда не разучится делать, — действует. Садится чуть ближе и руку аккуратно закидывает на чужое дальнее плечо, притягивая к себе. А Арсений и притягивается. Он становится близко совсем, голову поворачивает к парню, носом утыкаясь в толстовку и вдыхая привычный запах сандала, который Арсения укутывает и переносит в теплый лес, где он сидит, опершись боком на дерево и перебирая в пальцах травинки с невысохшей росой. Поэзия заканчивается, когда Антон начинает говорить почти что шепотом, вплетая пальцы в Арсеньевские кудри и бережно их перебирая. — Ту фразу на той злополучной вечеринке я сказал, потому что видел, что ты ко мне тянешься. Видел, что пьешь, потому что я пью, видел, что тянешься к сигаретам, потому что с ними в зубах всегда хожу я, видел, что ты начинаешь пропускать уроки, ошиваясь в туалетах, — Антон кладет ладонь на чужой висок и немного приподнимает Арсеньевскую голову вверх, сталкиваясь взглядами. У Арсения во взгляде он разглядывает пустоту. — Я надеялся, что после этих слов в твоих глазах я стану… уебаном, что уж греха таить, — Арсеньевские губы трогает, наконец-то, легкая улыбка. — Что ты передумаешь вставать на шаткую дорожку, продолжишь учиться и будешь носить в сумке тетрадки с учебниками, а не мальборо с портвейном. Но эта мысль была ошибкой. Как и те слова. Арсения греет эта внезапно открывшаяся правда, но он ждёт не её. Точнее, не совсем её. Арсения внутри греет и портвейн, поэтому от открывает рот прежде, чем успевает подумать. — Ты что-нибудь чувствовал ко мне? Хоть когда-нибудь, — а потом парень жмурится, носом тычется в чужое худи, жадно вдыхая запах и готовясь к тому, что его вот-вот оттолкнут. Обвинят в пошлости и голубизне. Жаль, что не глаз. — Эй, — Антон руку, удивительно, с Арсеньевских волос не убирает, а лишь массирует кожу головы будто ещё нежнее, большим пальцем задевая сухие обветренные щеки и такие же сухие губы. — Когда тебя целуют в нос — вряд ли человек делает это из шутки. — Это значит да? — Арсений чувствует в глазах влагу, пытается её сморгнуть, когда поднимает всё-таки взгляд вверх. У Антона в глазах — теплая зелень из того самого теплого леса, в котором пахнет сандалом и спокойствием. У Арсения в глазах — бушующее море, которое очень хочет в теплом лесу наконец-то найти приют. — Я в тебя с восьмого класса влюблен, — Антон лбом сталкивается с чужим, прикрывая глаза и руку перекладывая на Арсеньевскую талию. — Я тебя до дома провожал, но ты не замечал, конечно, в телефоне твой контакт в список важных добавил, а то вдруг случится что-то нехорошее, ты мне снился практически… — Антон делает паузу, осознавая, что прямо сейчас признается в чувствах парню. Так и не просто в чувствах и не просто парню, а во взаимных чувствах! Зелень в глазах Антона радостно шелестит. — Практически каждый день, короче, — он продолжает после небольшой паузы. Арсений изучает его лицо внимательно и, кажется, пытается сдержать мягкую улыбку. — Клянись, что это не прикол, — Арсений приближается губами к чужим совсем близко — одно неверное (катастрофически верное) движение и столкнутся. — Я не умею доверять людям, но я очень хочу научиться, Шаст. Клянись. — Я клянусь, что погряз в тебе по самые уши, — у Антона голос дрожит, а зелень шелестит теперь нервно. Его внутренняя зелень очень боится быть чужим морем затопленной. Но ей очень хочется с этим морем соприкоснуться. Арсений молчит пару секунд выжидающе, будто даёт шанс, чтобы передумать и остановиться. Антон останавливаться не намерен. Он намерен по-нормальному (плевать, что этот поцелуй фактически будет не первым) поцеловать родные губы. Но Арсений целует первым. Руками обвивает шею, проводит языком со вкусом портвейна по губам, трется ласково носом-кнопкой о чужой. Антон отвечает несмело и подушечками пальцев проходится по ткани футболки, оглаживая поясницу и бока под ней. — Какой же ты хороший, Шаст, — Арсений отстраняется ненадолго, чтобы глотнуть воздуха. — А ещё недавно был то мамулей, то ошибкой, — Антон смелее притягивает хрупкое тело к себе, старательно игнорируя тот факт, что к нему так нагло забираются на бедра. Арсений спиной упирается в ограждение, а Шаст из-за этого факта сильнее смыкает руки на чужой пояснице. Мало ли. — И всё равно хороший. Две ошибки, которых уже не исправить, целовались на крыше уродливой серой многоэтажки, пока там, внизу, просыпались люди, готовили завтрак и в спешке собирались на работу. Внизу простирался бесконечный город, который был готов поглотить крошечных обитателей Вселенной без остатка. Но Арсений почему-то был уверен, что их двоих бесконечный город всё-таки не тронет. Возможно из-за того, что Вселенная наконец-то была на их стороне.