Credo

Лёва сидел, прислонившись спиной к спинке жёсткого стула. Солнечный свет тёк по его лицу. Искры прятались в волосах, взлохмаченных, будто пожжёных. Затылком он чувствовал подоконник, шеей — его порезанный бортик. От этого было больно, а в глазах расплывались пятна и полосы. Небо плыло за окном в горчащем сиянии утра. Лёва смотрел, как его светлая плоть истончается и линяет, становясь синонимично однообразной. Глаза у него слезились. Тонкая окружность луны просвечивала, как частичка содранной кожи. Облака кучковались по краю, серо-сизые, грязные, затрепанные до полного фарша. Он думал, что оно все — не более и не только, а представляет собой раскрашенную фанеру, старые декорации. Их выставили специально, тихо и быстро, пока в зале был выключен свет, а зрители удивлённо шептались. Невидимый Режиссёр мог быть доволен. Лёва умел подмечать вещи такого рода. Когда-то он сам раскрашивал декорации для театральной студии «Ронд». Руки давным-давно успели забыть, как делалась эта работа, а вот сердце помнило и хранило. Лева смотрел прямо перед собой, отрешённо и удивлённо. Ему казалось, что мир вокруг сворачивается в неназываемую воронку, а сам он падает и летит, сквозь свист ветра, небесную синь и пепел сгорающих крыльев. На губах было больно и солоно от натуги, как будто рот в трёх местах продрало стылым ветром, дикой зимой и улыбкой паяца. Лёва будто бы шёл наедине сам с собой по долгому, пустынному коридору, навстречу несбыточной тишине. Впопыхах он и думать забыл, что для того, чтобы идти, нужно сначала встать и сдвинуться с места. Он не двигался. И это было не важно. — Нет уж, — сказал кто-то внезапно, и Лёва так испугался, будто слова могли вонзиться в него, как нож под лопатку. — Нет, Лёвчик. Так не пойдет. Колись. Колись, кому говорю. Я жду, Лёвчик. Колись, ну!.. — Сам ты "ну", баранки-гну, — огрызнулся Лёва, и кровоточащие губы приподнялись брезгливо и нервно. Рука сама собой зашарила по подоконнику, будто была единой частью слепца и умела действовать сама по себе. Дрожащие пальцы с ногтями, содранными под корень, вяло и слабо толкнулись в острый угол добротного переплёта и скользнули по его гладкому корешку. — …и уйди оттуда, — между тем продолжала пророческая пустота голосом Шуры. — От окна дует. Сейчас ты не так повернёшься, и всё, скосоёбит на месяц. Будешь потом сопли жевать и гнусавить мне в ухо. Лёва облизнул губы и наткнулся на влажную ранку, которую ощутил мягкой и железисто-кровяной. От этого дрогнуло и противно заныло где-то в районе виска. Следом свело челюсть, а ноги ватно отяжелели. Лёва медленно выдохнул и снова упёрся взглядом куда-то перед собой. Хватило ровно мгновения. Небо оказалось вовсе не синим и благостным, его внезапно стянуло и перекрыло тонкой, матовой сталью. Белое однообразие ощущалось куполом древнего склепа над домами и улицами Макондо, где смерть была сопряжена с первым созерцанием льда, а дождь смывал буквы, как время смывает память. Небо оказалось другим, и Лёва испугался его изменившегося лица. Однако виду не подал и даже позы не переменил. — А ты, — вдруг начал он, нервно теребя губу непослушными холодными пальцами. — когда ты смотришь наверх, ты видишь в поднебесии Бога или тебе уготован забор? Ответом послужили шаги, несколько быстрых и хлёстких ударов по полу. На лоб Лёве легла тяжёлая, сухая рука. Подвижные пальцы одним ловким движением убрали с его лица влажную чёлку и заправили за ухо. Лёва нахмурился, как капризный ребёнок, зажмурился и замотал головой. Чёлка вывалилась, рассыпалась на несколько прядей и встала торчком. Пальцы ласково, но твёрдо вернули её на место. — Да что ж ты делать-то будешь, — отправилось в догонку шагам и движениям. — Пошёл бы, что ли, водички попил, глядишь, мозг немного остудит. Лёвчик, ну ёлки-палки!.. Лёва открыл глаза и какое-то время смотрел прямо перед собой, но в памяти были только тёмные глаза того, кто напротив. Лёва смотрел и будто бы таял, ощущая себя крохотной льдинкой на языке большого огня. — Я хочу, — начал он вдохновенно и быстро, разом вдруг подорвавшись и наполняясь шелестом грохочущего экстаза. — чтобы я был один, а вокруг меня грани ореховой скорлупы. Понимаешь? Это как с метафорой про яйцо, из которой птенец вырывается в юность, хотя может получиться Голубь мира или не получится никто вообще, потому что ты, Шурик, заморочился и с утра приготовил омлет. А я хочу этого, ну как его там... А! Я хочу and count myself a King of infinite space. Да? Ты меня понимаешь? — Встань, пожалуйста, —терпеливо откликнулся Шура и погладил его шершавую, давно не бритую щеку. — Вот так, Лёвчик. Перестань ломать мебель. Лёва сам не понял, как оказался в положении стойкого оловянного солдатика на полу, перед Шурой. В голове у него поплыло, в ушах зашумело, а перед внутренним взглядом обозначились чёрные кляксочки-мухи. Лёва покачал головой и оглушительно рассмеялся, обнажая бледные, часто кровоточащие дёсны. Ему действительно стало смешно, а в груди засосало, упруго и мягко сворачиваясь в узор на панцире доисторического моллюска. Лёва судорожно вздохнул, и грудь отозвалась влажным, задушенным сипом. А потом стало не до того. Пол под ногами у Лёвы провалился в беззвёздную тишину, и его утянуло, как маленькую Аню-Алису, в нору к дверям, полкам и начисто вымытым банкам. Когда он открыл глаза, у Шуры дрожали губы. Горькая складка у рта хранила в своей глубине белую стаю тайн, которые в руках Лёвы давным-давно стали стихами. Один глаз дёргался. В этом было слишком много бессознательного и живого. Лёва знал, что, пока Шура мягко поддерживал его голову и совал что-то омерзительное под нос, его руки едва заметно тряслись. Он ощущался, как человек, которого научили справляться с неприятностями через трёпку. Лёва всю жизнь был самой глобальной из шуриных неприятностей. Его поступки вызывали нервный тик и мигрени, а глаза и слова просили если не тапка, то веника. Из Шуры выбивали проблемы всю жизнь вместе с дерьмом. Он сам ни разу не тронул Лёву по-настоящему. Обещал. Было дело. Но бить — никогда. — Ты ел с утра? — строго спросил Шура. Лёва подумал и устало закрыл глаза, уткнувшись лбом ему в руку. — М-м, — протянул он. — Про какое ты утро? Шура тоже подумал, нервно перебирая лёвины волосы. — Позавчерашнее, — рискнул наконец он. Лёва слегка улыбнулся. — Я съел йогурт, — сказал он, едва ворочая языком и борясь с желанием провалиться в сладкую полудрёму. — И выпил колу. Нет, не выпил. Я вспомнил, что выкинул бутылку, а она булькнула, там было ещё. Была треть бутылки. Или ро-овно одна половина. Не захотел допивать. Затошнило. Это, наверное, от таблеток? Да, точно от них. Мой дофамин в обмен на душу и девственность. Я потом Церукал выжрал. Сработало. Как хорошо жить на свете, в котором производят лекарства. В детстве терпеть их не мог. Очень зря, получается. Шура прикрыл глаза, и кажется, отсчитывал в этот момент вторую или четвертую тысячу. Он был как никогда близок к своему внутреннему пониманию мира: желанию избить кое-кого до хрустнувших рёбер и мгновенного прояснения. — Погоди, — сказал он елейно. — Хочу прояснить кое-что для себя. Значит, ты съел йогурт, похлебал газировку и сверху закинулся штукой, которую нельзя мешать с двумя предыдущими ни при каких обстоятельствах? Дело не в хронической глухоте? Я верно тебя понимаю? Губы Левы капризно зашевелились. — Отвали! — прошелестел он, отворачиваясь и вяло пытаясь ползти. — Не хочу тебя слушать! Ещё ты мозги мне поделай! Давай! Тебе же все равно, тебе на меня наплевать, если я умру, ты даже обрадуешься! Меня и так весь мир травит, я и так борюсь за свободу, ещё и ты!.. Напомни, Шурик. Это евреи придумали бить за инакомыслие и блядство камнями? На лицо Шуры легла глубокая тень, но ничего кроме этого не выразило ни малейшего впечатления. Он мягко взял Леву за плечи, заставил подняться, а после встряхнул, как плюшевую игрушку. — Сейчас ты идёшь есть, — сказал он повелительно и спокойно. — Ножками. Можешь даже петь по дороге. Но только посмей орать, что тебя насилуют, режут и убивают. В последнее время тебе даже окрестные тараканы не верят. А соседи подбирают мужей, детей и котов, планируя ретироваться в соседний район. И смотрят на меня с такой жалостью, будто я на старости лет открыл частный приют для умалишённых. Лёва тоненько, жалобно взвыл и замотал головой. Шура уверенно развернул его в сторону двери и подтолкнул раскрытой ладонью, как полуслепого котёнка обычно толкают в лоток. — Ты хочешь, чтобы меня тошнило? — гнусавил и ныл Лева, едва ли надеясь на целительную силу мировой дипломатии. — Ты хочешь, чтобы мне было плохо? Ты хочешь, чтобы я стал двести пятьдесят килограмм и умер от ожирения и диабета? — Скудоумие забыл дописать, — резким, не терпящим возражений тоном остановил его Шура. — Пока тебе грозит смерть от полного истощения или черепно-мозговой в результате голодного обморока. Давай, Освенцим, шевели плавниками, ать-два. И только посмей возникать. Отлуплю, Левчик. Как батя в детстве — ремнём. Понял? Лёва нахохлился и ощетинился, однако пошёл сам и двигался резво, только косил на Шуру едва-едва из-под взлохмаченной чёлки. — Такие вещи прорабатываются со специалистом, — сказал он и вдруг нервно захохотал. — А у тебя они не только норма, но и часть сексуальных фантазий. Хочешь об этом поговорить? Шура выразительно похлопал его по плечу. — Попизди мне ещё, — сказал он. Губы у него не сходились, а руки дрожали. Пока они шли до кухни, Лёва — впереди, как обречённый на приговор, Шура позади — неотступный тюремщик-массон, воздух заходился в истерике. Лёва слушал его и впервые не понимал, на что его тянет сильнее: смеяться или блевать. Шура дышал тяжело, через раз, и его мысли гудели, как проклятый рой Вельзевула. Лёве никогда в жизни так не хотелось заткнуть уши ватой. Последние десять лет Лёва казался себе ржавеющим механизмом. Он был эдакой рухлядью, которую волокли до помойки за проржавевшую ручку или оторванный комок нервов-жгутов. Свалка была ему, по мнению многих, самым подходящим из мест и домом родным. Там, в кучах смердящего барахла, он ещё долго коптил, временами мигая или печально вращая грязной педалью. Ненужный. Забытый. Покинутый. Когда Шурик-шило-в-жопе, похожий на электровеник с режимом кибер-убийцы, освоил премудрости этого-вашего-Интернета, Лёва перестал ощущать себя рухлядью. Должность ощутимо повысилась: пыльный бабушкин раритет, втиснутый под стекло. С тех пор произошло много всего, и помойка забылась, как забывается вообще все, что идёт через кожу, но не способно втиснуться в сердце. Зато теперь, когда сдержанные интонации наотмашь ударили по мозгам, Лёва вспомнил про Железного лесоруба и едва подавил желание развалиться на части. Себя стало жалко до слёз. — Послушай меня, — сказал Шура неожиданно хрипло и строго. Лёва все понял в то же мгновение. Он всхлипнул, зажмурился и слепо ткнулся в чужое плечо, повернувшись, но наугад. Обнимал и боялся, что если откроет глаза, мир поблекнет, а Шура и вовсе — перестанет существовать. «Послушай, блудодей-лиходей, блудодей-чародей, блудодей-чудодей, блудодей плодовитый, блудодей знаменитый, блудодей мастеровитый, блудодей взлохмаченный, блудодей истый...» — родилось или вспомнилось по щелчку пальцев у него в голове. Лёва вздрогнул и отогнал от себя эти безумные мысли. — Ты будешь жить, — сказал Шура с расстановкой, сурово. — Даже если сам этого больше не хочешь. Ты нужен мне и нужен себе. Нужен своим детям. Нужен всем, кто способен тебя услышать. Ты нужен, потому что пока держимся мы, держатся и все те, кто за нами. Я знаю, чего ты хочешь. Я знаю, что ты задумал. Но у тебя не получится. Потому что я не романтик. А ты не дурак. Поэтому, ты будешь жить. А я буду жить вместе с тобой. Так хорошо будет всем, и никто не развалится. Потому что... Да что там, хуйня всё, потому что по-другому я не смогу. Если ты все ещё обо мне, то будь сытым, живым и здоровым. Ради меня. Или ради того, о чём теперь твои песни. Лёва молчал, пока перед ним издевательски покачивалась чёрная нора без начала и середины, и в ней не было ни врачей, ни юристов, ни доносчиков, ни зубоскалов, ни пересудчиков, клеветников, карманных воров, разбойников, взломщиков, стряпчих, сводников, шутов, игроков, политиканов, остряков, ипохондриков, скучных болтунов, спорщиков, насильников, убийц, мошенников, виртуозов, не было лидеров и членов политических партий, не было тюрем, топоров, виселиц, наказания кнутом и позорным столбом, не было обманщиков-купцов и плутов-ремесленников, не было чванства, тщеславия, притворной дружбы, не было франтов, буянов, пьяниц, не было назойливых, требовательных, вздорных, шумливых, крикливых, пустых, самомнящих, бранчливых сквернословов-приятелей, не было негодяев, поднявшихся из грязи благодаря своим порокам, и благородных людей, брошенных в грязь за свои добродетели, не было вельмож, скрипачей, судей и учителей танцев. В ней не было ничего. Был лишь Шура, один среди звёзд, как Гулливер в стране лилипутов. Лёва обнял его за шею, уткнулся в руки лицом и долго молчал, не решаясь заговорить. Потому что знал: от голоса рвется струна и горячо кружится в голове. — Я так хочу... — начал он наконец. Шура погладил его по голове тяжёлой отцовской рукой не любовника, но любимого. — Тише, — сказал он неожиданно ласково и испуганно. — тише, Лёвчик, не надо разводить суету. Я ведь знаю. Я все про тебя знаю. Я знаю все-все. И это тоже. Давно знал, давно понимал, Лёв. А вчера прочёл твою песню. Не бойся. И не кричи. Чего ты, как маленький? Все закончилось. Все ведь давно хорошо. И в этот момент Лева верил, что все действительно хорошо.